Хоть картина недавняя, лак уже слез,
Но сияет еще позолотою рама:
Две фигуры бредут через реденький лес,
Это я и прекрасная старая дама.

Ах, пожалуй, ее уже нет, умерла.
Но опять как тогда (объясню ли толково?)
Я еще не вмешался в чужие дела
Мне никто не сказал еще слова плохого.

Кто был жив, те и живы, на воле друзья,
Под ногами песок и опавшая хвоя,
Кто-то громко смеется - наверное, я,
В этих пепельных сумерках нас только двое.

Все, что нам пригодится на годы вперед,
Можно выбрать из груды ненужного хлама,
Мне об этом с усмешкой в тот траурный год
Говорила прекрасная старая дама.

Да, конечно, ее уже нет, умерла.
Но о том, как мне жить, еще не было речи,
Кто-то жалит уже - но еще не со зла,
Электричества нет - но и лучше, что свечи.

Печь затопим, заброшенный дом оживим,
И подружимся с кем-то из призраков местных,
И послушаем Моцарта - о, херувим,
Он занес к нам те несколько песен небесных.

Хорошо... И хотя никакому ключу
Не открыть погребенную в хламе шкатулку,
Я теперь ни при чем и, когда захочу
Выхожу на последнюю эту прогулку.

Свет осенний по-прежнему льется с небес.
День безветренный. Тихо. И держатся прямо
Две фигуры, бредя через реденький лес:
Это я и прекрасная старая дама.
1969

                              Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. -
                              Т. 3. - М.: Согласие, 1997. - С. 366.
                    * * *
Я прощаюсь с этим временем навек,
И на прежнее нисколько не похоже
Повторяется вдали одно и то же -
Белый снег вдали летает, белый снег.

Я прощаюсь с этим временем, и вот
Ваше имя произнесенное глухо,
Больше годное для вздоха, не для слуха
Речкой дымною затянуто под лед.

Еще вздрогнет комаровская сосна,
И мелькнет ослепший призрак Ленинграда,
И меж листьев Александровского сада
Еще вспыхнет темно-красная стена.

Но по новому во время этих встреч
Вы кивнете величавой головою,
И по новому задышит над Москвою
Ваша горькая божественная речь.