Анна Ахматова
Безмолвие. Глубокая безгласность.
Едва заметное движенье губ.
      Мир, погруженный в суету и страстность,
      Как лава сер, как изверженье груб.
Но в этом раскаленном океане
Есть остров, где золотоглавый скит
      На облаков разорванные ткани
      Крестами многодумными глядит.
В скиту живет подвижница-блудница:
Печален взор застывших синих глаз...
      Мне этот взор весною часто снится,
      Как повесть, читанная много раз.
Иконописно - скованы движенья,
Но хищный профиль дерзок и остер.
      Как душен дым церковного кажденья!..
      Как вешний соблазнителен простор!..
Суровы очи ликов пожелтелых
В колеблющемся отсвете свечей.
      Зачем же в сердце вьется стая белых,
      Воркующих, влюбленных голубей?..
Рукой сухой, рукою восковою
Пергаментный раскрыт молитвослов...
      Ах, где-то есть за далью голубою
      Плеск музыки, дыхание цветов.
У пояса - оливковые четки,
И вместо челки - сумрачный клобук.
      - О если бы в крылатой утлой лодке
      Уплыть из плена благолепных мук!

Она умрет в прозрачный день осенний,
В тот янтареющий, медвяный час,
Когда луч солнца в алтаре Успенья
Позолотит резной иконостас.

И перед смертью оттолкнет причастье,
И медленно взлетит к Престолу Сил,
Поцеловав в последний миг запястье,
Которое ей милый подарил.
1921

* * *
День прозрачен и тих. За окном голубая Нева
Величаво влачит мутноватые плоские волны.
Я едва вспоминаю спокойные Ваши слова,
Я едва вспоминаю, печалью и нежностью полный.

Как укор бытию, неотступно глядят со стены
Потемневших икон утомленно-суровые очи.
Здесь над всеми словами расстелен покров тишины
И застывшее Время не может взлетет и не хочет.

Так и я - ни понять, ни осилить того не могу,
Что отныне вплелось между явью и снами моими.
Мой далекий двойник, где-то там, на другом берегу,
Без конца повторяет короткое, звучное имя.
16 сент. 1924 г.