Вопросы литературы. - 1994. - № 6. - С. 329-338.
3 мая 1958
Дорогая Анна Андреевна!
Я перечитал Ваши книги, которые есть у меня (Белую стаю, Anno Domini, из Шести книг), и ко мне возвратилось чувство масштаба, утерянное на время общения с Вами. Мне теперь непонятно, как я смел произносить в Вашем присутствии слова и даже читать Вам свои сочинения. Конечно, я знаю Вашу поэзию издавна, но случилось вот что: когда я познакомился с Вами, Вы заслонили свой собственный подвиг, а теперь он снова открылся мне и снова для меня прояснилась его огромность. Вы напрасно браните "Из шести книг": несмотря на суженность выбора (редакторского), книга дает почти верное представление о Вашей поэзии, не ломает его слишком грубо, как Вам, вероятно, кажется
1. Я пишу Вам, отыскав Ваш адрес в справочнике Союза писателей, не получив разрешения писать Вам, чтобы постараться выразить, какое значение для меня имели встречи с Вами в Москве. Ваша поэзия и Вы в равной мере - мой праздник, и теперь я не знаю, как мог жить, не перемолвясь с Вами ни словом, так же как не могу себе представить себя без Ваших книг.
Благодарно целую Вашу руку.
Преданный Вам А. Тарковский.
[Без даты.]
Дорогая Анна Андреевна!
С запозданием, за которое прошу Вас простить меня (больна Татьяна Алексеевна
2, уезжая из Москвы и болел я), поздравляю Вас с выходом в свет книги и благодарю за нее
3.
Послесловие произвело на меня меньшее впечатление, чем я ожидал. Впрочем, его не читают. Зато прелестны вступительные страницы (о себе)
4. Это книга избранных стихов, и ее неполнота не помешает ее значительности. В "Шестой книге" есть новое для Вас (относительно первых пяти) - еще более освобожденное дыхание (хоть раньше казалось - свободней нельзя). "Высоко мы, как звезды шли", "Черную и прочную разлуку...". Широта охвата, которой не предполагает собрание "избранных стихотворений", осталась в тетрадях, ее демонстрация дело Вашей будущей книги, которую увидите Вы и я, и все, кому дорога советская поэзия. Сила поэзии не только ведь в этой широте охвата, но и в отъединенности каждого стихотворения, в его замкнутой исключительности; это воочью зримо: здесь - Ваше первенство со времен Боратынского: ни у кого на земле с его поры стихотворение не было в такой, как у Вас, мере произведением искусства поэзии, ни у кого не было сгармонизировано, все похвалы негативного свойства (никаких расхождений замысла и осуществления, никакого схождения с запятой
<нрзб> и пр.), но суть не в этих бесспорных качествах, а в том, что обогащенному читателю ясно из читаемого все богатство Вашего клада и Вы ничего не утаиваете от него; он будто читает Вашу книгу во всей возможной ее полноте, будущей ее полноте. У искусства есть физическая неизменность, ничто не может пропасть, ни единой строчки, все книги "избранных стихотворений" допечатает время.
С глубокой любовью к Вашей поэзии я жду Вашего приезда в Москву; я все еще верю, что мне удастся преодолеть мой "комплекс недостаточности" и развязать свой язык, чтобы до конца рассказать Вам, как все, написанное Вами, дорого мне - почему дорого.
А где "Гибель Пушкина"? Слава Богу, что Вы пообещали ее читателю, теперь Вам придется ее дописать
5. Я очень, очень нетерпеливо жду Вашего приезда и не без эгоизма желаю Вам здоровья, сил и бодрости, и покоя, и того, чтобы Вы почаще слушали свою Музу, - она ведь никогда не молчит, Вы просто редко к ней прислушиваетесь.
Мне очень плохо без Вас.
Преданно целую Вашу руку.
Татьяна Алексеевна кланяется Вам.
А. Тарковский.
28.11.1963
Дорогая Анна Андреевна!
Это письмо, может быть, поедет с Вами в одном поезде
6 и будет охранять Вас в дороге от всего, чем дорога нехороша. От моего вечера 27
го у меня осталось неприятное чувство недовольства собой и своими стихами: верно - не нужно показывать ни себя, ни их слишком многим, и я - теперь трезвыми глазами глядя назад - не нахожу поводов, достаточно убедительных, к тому, чтобы вести себя так непонятно и странно. Я собирался на этот вечер, и стихи, что я подготовил, не понравились мне; и потому я старался читать их, вдалбливая в слушателей; чуть ли не по Станиславскому, изображая в лицах и ворону, и лисицу, и даже сыр, с которым была плутовка такова, и от этого все на вечере довело меня до такой ненависти к самому себе. Я с собой в ссоре и почти не разговариваю с собой, и Вам жалуюсь на себя, который так глупо себя вел. Теперь придется постараться писать лучше, чем прежде, а и плохо писать так трудно!
Я влюблен в Вас, как гимназист, и когда Вас нет в Москве, гадаю, когда Вы приедете, по номерам автомобилей, по количеству голубей на подоконнике, по часам (четные-нечетные минуты) и Бог весть еще по чему. Я Вам даже не завидую. Чтобы Вас обрадовать хоть разок - сегодня в Литературной] газете - статья Сарнова
7, где он цитирует две строки: я вернулся в мой город, знакомый до слез, до прожилок
8, - хоть авторам не называет, но хвалит. Каково? На моем вечере было много мальчиков-девочек в возрасте от 18 до 80 лет; с некоторыми я говорил, и все, с кем я говорил, зачитывают до дыр журналы с Вашими стихами и любят их, говорят о них с горящими глазами. Чтобы Вам было веселей, посылаю Вам в этом письме открытку с портретом Модильяни. Боже мой, когда Вы снова приедете в Москву?
Если я, как автор, буду когда-нибудь что-нибудь стоить, то только потому, что я - Ваша собственность, и, хоть Вы этого не замечаете, стоите надо мной, и я всегда задаю себе вопрос - понравится Вам или нет та или эта строчка.
Дай Вам Бог доброго пути!
Целую Вашу руку.
Преданный Вам
А. Тарковский.
Вся наша семья кланяется Вам.
4.VII.1963
Дорогая Анна Андреевна!
Мы уезжаем в Литву на полтора месяца. Я подумал, что Вам, может, придется сказать кому-нибудь, чтобы мне написали, и Вы не будете знать, где я, - все это, верно, безумно, что я пишу?
Но - вот адрес, на всякий случай: Друскининкай, Литовская] ССР, ул. Друскининку, дом 4, Акстин, мне. Это набор равно ужасных слов. Та Ваша тетрадь, что вы видели у меня в последний раз, стоит в - душе? сердце? в горле? - не знаю, - это громадное явление, этот цикл. Когда-нибудь, в какой-то книге, он осветит все, что Вы писали до него, и все приобретет новое значение, о котором мне Вам писать невозможно теперь, потому что еще никто из нас не умеет еще его оценить. Жаль, что нельзя назвать цикл правильней, чем у Вас (R) - Stabat mater dolorosa*, - такое название немыслимо, конечно, но оно точней бы выражало замысел
9. Как много Вы значите для меня, если бы Вы только знали, и я уже почти не боюсь Вас, - уж я-то знаю, Чье Вы орудие.
Таня меня увозит в состоянии совсем неудовлетворительном, я "спазмлю" всем, чем это можно делать. В Литве мы будем месяца 1
1/
2.
До меня донеслись слухи, будто у меня с книжкой еще не то чтобы совсем безнадежно
10.
Когда мы будем уезжать из Литвы, я напишу Вам, - буду умолять известить о Вашем приезде в Москву. Для напоминания о том, что я где-то и как-то живу, посылаю в письме фотографию - (военный 1941), и надеюсь, что Вы не сразу ее выбросите. Целую Вашу руку. Таня кланяется Вам.
Преданный Вам
А. Тарковский.
Клянусь, тут не будет преувеличений. Не думаю, что мне удастся найти убедительные и скромные слова, чтобы я, Ваш поздний ученик, хорошо выразил Вам свою благодарность за то, что мне на долю выпало счастье узнать Вашу поэзию и Вас. 30 марта исполняется 50 лет "Четкам"
11. Еще в ранней юности научился я благоговеть перед Вашей высокой Музой - и кланяюсь Вам за это.
"В то время я гостила на земле;
Мне имя дали при рожденье Анна,
Сладчайшее для уст людских и слуха.
Так дивно знала я земную радость
И праздников считала не двенадцать,
А столько, сколько было дней в году".
Так Вы писали в 1913 году. Тогда было мне шесть лет. Теперь мне 57. Таким образом, и моя жизнь прошла под Вашей звездой, хотя я долго и не знал этого. После "Четок" были и "Белая стая", и "Подорожник", и "Anno Domini"..., и книги позднейших лет. Каждое новое Ваше стихотворение было достаточно прекрасным для того, чтобы стать последним, но за одним следовало стихотворение еще совершенней (и эта неловкая сравнительная степень тут вполне уместна). Этот беспрерывный поток длится долгие годы; Вы дышите тем разреженным воздухом, какой не был бы по легким даже самой Сапфо, - и не многие поэты - даже у нас в России - дышали таким. От такого воздуха Вам должно быть легко и уже не страшно.
Ваша поэзия теперь, будь она собрана полностью, явила бы невиданную широту охвата явлений жизни. Время пересеклось с Вашим подвигом и запечатлелось в каждом Вашем стихе. Вы очень русский поэт, и потому Вы приняли (из чужих рук) наследство античного мифа, и Ваше достояние - тот источник, откуда пришел стих - "и черной голубкой меня называл"
12. Я верю, что Ваши стихи диктовали Вам дети наших детей для того, чтобы им был на радость беспредельный поток великой русской поэзии. Вам выпало счастье создать нечто большее, чем произведения искусства. Я боюсь называть имя того, кто плакал бы от счастья, прочитав написанное Вами, - от счастья и от боли, потому что счастье, приносимое Вашими созданиями искусства, и ранят душу и врачуют ее. Мне не хочется оскорбить Вашу застенчивость, называя это имя; но мне нужен этот пример, чтобы сказать Вам, что и в Вашем случае и творчество, и суть души слились воедино, образовав исключительный образец на все времена, когда речь человеческая будет звучать на земле.
От всего сердца поздравляю Вас с пятидесятилетием "Четок".
Преданно целую Вашу руку.
А. Тарковский.
2 октября 65
Дорогая Анна Андреевна!
Вас ждет Коломенское, осень и книга Ваших переводов
13. Она вот-вот появится в издательстве. Вероятно, Вам надо дать приказ редакционным барышням - куда направить Ваши авторские экземпляры. Очень прошу Вас - при выходе "Бега времени" не забыть, что среди московских писателей, с нетерпением ожидающих этой Вашей книги, автор этого письма по степени приверженности Вашему гению занимает отнюдь не последнее место. Пожалуйста, приберегите для него один экземпляр!
14
Я замучен своим сборником
15. В нем - как приложение - 15 стихотворений из первой книжки, среди других - "я кончил книгу и поставил точку". Быть может, Вы не забыли этого стихотворения? Если же Вы не помните его, прошу Вас спросить о нем у кого-нибудь, кто имеет книжку Вашего покорного слуги, - и вот зачем: мне очень хотелось посвятить его в новом издании Вам, и - в рукописи - я сделал это. Если Вам почему-нибудь такое посвящение неугодно, дайте, пожалуйста, мне знать об этом, - и тогда я сниму посвящение, при первой же корректуре
16. Мой сборник должен выйти по плану издательства в I квартале нового (66
го) года. Теперь сборник прошел через все редактуры, и даже корректоры уже перестали возиться с рукописью.
Однажды я уже благодарил Вас в письме за добрые слова в Мишином интервью; они обязаны своим возникновением Вашей доброте больше, чем беспристрастию; тем глубже благодарное чувство, порожденное во мне этими словами; еще раз благодарю Вас, Анна Андреевна, - я не уверен, что мое письмо нашло Вас, я писал Вам в Ленинград, в ту пору, когда Вы были в Комарове, и письмо могло потеряться.
Желаю Вам (вместе со всей нашей семьей) здоровья и счастья.
Преданно целую Вашу руку.
А. Тарковский.
[Без даты.]
Дорогая Анна Андреевна!
Вот я исполняю Ваше приказание. Прошу прощения за плохой почерк: он плох сам по себе, а еще указательный палец у меня перевязан и не только портит почерк, но и указывать им даже нельзя. Я пересчитал стих[отворе]ния в этой тетрадке - их оказалось 13, и я боюсь, что их ждет суровая встреча, что Вы перемените мнение о них, а я так радовался - преждевременно.
Может быть, Вы придумаете, когда Вы приедете к нам? Вас ждут Перголези, Палестрина и Бах, не говоря уж о русском сочинителе стихов.
Целую Вашу руку.
Преданный Вам А. Тарковский.
24.XI.1965
Дорогая Анна Андреевна!
Вы не можете представить себе, сколько людей вместе с Вашими врачами, с какой любовью и преданностью, следят за каждой десятой Вашей температуры!
17 Как добивались и добиваются Ваши читатели "Бега времени"! Все, чего нет в книге, или известно читателям, или воображается ими, они видят книгу такой, какой она могла бы быть, и пусть Вас не огорчает ее неполнота. Все же - это самая полная Ваша книга, самая полная по охвату созданного Вами
18. Выход ее в свет - праздник русской поэзии, и был бы праздником в любые времена (но она и очень современна), даже в присутствии имен, которые и произнести страшно (Тютчев, Боратынский и еще...). Я не один, кто знает окончание "П[оэмы] б[ез] героя" и многое другое. Об отдельных стихотворениях нет смысла говорить, все уже сошлось, скрепилось воедино, это уже система, "воздушная громада", уже не "Северные элегии", и "Cinque", и "Библейские стихи", это - Ахматова. Ваш подвиг недаром совершаем. Кроме того, каждое стихотворение больше самого себя в соседстве с другими, в этом единстве, в этой системе, в этом мире. Даже этой одной книги без ненапечатанного, без черновиков достаточно для посылки адресату через двести лет. Если никто пока не распорядится, чтобы "цел был дом поэта", то читатель об этом распорядится, для Вас уже построен Вами же коридор в будущее, и Вы по нему идете уже на столетия впереди самой себя. Мне кажется, что, говоря так, я чего-то не договариваю, и, пожалуй, вот чего: Вы написали за всех, кто мучился на этом свете в наш век, а так еще не мучились до нас ни в какие времена, и если Пушкин был Пушкиным, то голос его - за тех, кто такого совершенства, как мы, в страстотерпении не достиг (допустим, хоть война 1941-1945). Ваш читатель и Ваш двигатель хлебнул совершенного лиха, и это - Ваше преимущество. Я не хотел писать о себе на этом листе - и - вот теперь
19, наскучить Вам, перехожу к своим делам, решив уделить им не больше пяти строк: у меня книжку набирают уже в типографии, и должны издать ее в первые 3 месяца Нового года; быть может - в январе или феврале
20. Вся наша семья шлет Вам пожелания скорейшего выздоровления. Я благодарю Бога, что мне довелось жить в Ваши времена, и вместе со всеми, кто прочел хоть одну Вашу строку, - желаю Вам того же - здоровья, сил, бодрости.
Преданно целую Вашу руку.
А. Тарковский
21.
Примечания
* Стояла мать скорбящая. Слова из католической молитвы (лат.). вверх
1. В 1940 году Ахматова готовила свою шестую книгу "Тростник", однако замыслу ее не суждено был сбыться. Вместо "Тростника" вышел сборник "Из шести книг", первая часть которого, названная по случайно выбранному стихотворению "Ива", представляет собой перекроенный и сокращенный вариант "Тростника". Сама Ахматова относила "Из шести книг" к разряду своих искалеченных советской цензурой книг. вверх
2. Татьяна Алексеевна - вторая жена А. А. Тарковского, вверх
3. Имеется в виду сборник "Стихотворения" 1961 года, второй после длительной паузы, вызванной постановлением ЦК 1946 года. Ахматова придавала ему большое значение, что явствует из названия, которое книга имела в рукописи: "Из семи книг (Полвека)". Однако и эта книга не смогла выйти в свет в своем первоначальном, задуманном автором, виде. И хотя выход книги всегда событие и Ахматова посвятила ему стихи "Выход книги" ("Тот день всегда необычаен..."), все же своим друзьям она дарила "лягушку" (книга вышла в ярко-зеленом переплете) с такими, например, надписями: "М. И. Б[удыко] дарю эту проклятую мной книгу. А Ахматова. 13 марта 1962 Ленинград" (РГАЛИ. Ф. 13. Оп. 1, № 106. Л. З об.). вверх
4. Сохранились свидетельства очевидцев о том, как Ахматову "обидело послесловие Суркова, которое он изволил написать в Карловых Варах. "Нет, нет, я вполне удовлетворена этим послесловием... Пусть... смрадная моя книга идет в мир с бубновым тузом на спине. В сущности, это повторение постановления обо мне..." (Г. В. Глёкин, Из дневниковых записей о встречах с А. Ахматовой. - В печати).
О "вступительных страницах (о себе)" Ахматова говорила иронически: что это вступление о том, "как я люблю природу и Херсонес", то есть не самое основное, что мог бы сказать читателям поэт-гражданин, вновь получивший право голоса. вверх
5. Статья "Гибель Пушкина" так и не была окончена автором. В архиве Ахматовой в РНБ сохранилось большое количество подготовительных материалов к ней. Возможно, у исследователя в какой-то мере пропал стимул к дописыванию статьи из-за появления в научном обороте писем Карамзиных. Л. К. Чуковская пишет: "..Анна Андреевна сказала мне, что не станет писать книгу о гибели Пушкина, потому что из опубликованных ныне писем Карамзиных все уже ясно и так" (Лидия Чуковская, Записки об Анне Ахматовой, т" 2. - "Нева", 1993, № 9, с. 10). вверх
6. В дневниковых записях Г. В. Глёкина за 1 марта 1963 года читаем: "Вчера я простился с Анной Андреевной. Сегодня она после 5-месячного визита ("Вы знаете - я пересидела в Москве, никогда не надо так делать. Я стала уже совсем своя в Москве") - сегодня она уезжает в старый город Питер". (В печати) вверх
7. Б. Сарнов, О "современном мышлении" в поэзии. - "Литературная газета", 28 февраля 1963 года. вверх
8. "Я вернулся в мой город, знакомый до слез, // До прожилок, до детских припухлых желез..." - начальные строки известного стихотворения О. Мандельштама (1930). вверх
9. Латинской буквой "R" Ахматова обозначала в своих бумагах свой "Реквием". Это произведение, хранившееся в памяти самых верных друзей и записанное целиком только в 1963 году, Ахматова постоянно ставила в один ряд со своими основными поэмами - "Путем всея земли" и "Поэмой без героя" (см., например, подготовительные материалы к сборнику "Бег времени" - РГАЛИ. Ф. 13. Оп. 1. Ед. хр. 84) - и называла именно поэмой. Однако создавался "Реквием" как отдельные стихотворения, позже объединенные в цикл и, очевидно, закрепившиеся в сознании автора как поэма уже после своего рождения на бумаге.
Тарковский остро воспринял в "Реквиеме" высокую тему скорбной матери, не разделяя, однако, внешне близкую, но по сути своей уничижительную и снижающую звучание поэмы оценку "Реквиема" А. Солженицыным: "...страдал народ... а тут - стихи об одном частном случае..." (Р. Орлова, Л. Копелев, Анна всея Руси. - "Литературное обозрение", 1989, № 5, с. 103). Как человек, великолепно знающий музыку, собравший солидную фонотеку, он невольно сближает в своем письме ахматовский "Реквием" с трагической музыкой Перголези "Stabat mater dolorosa". вверх
10. Речь идет о втором сборнике стихов Тарковского "Земле - земное". вверх
11. Вторая книга А. Ахматовой "Четки", принесшая ей всероссийскую славу, вышла 15 марта 1914 года. Сама Ахматова писала в своих дневниковых заметках: "Казалось, маленькая книга любовной лирики начинающего автора должна была потонуть в мировых событиях. С "Четками" этого не случилось... Однако я полагаю, что изменились и стихи, что сбывшиеся предсказания (Кузмин в предисл<овии>, Ходасевич) заставляют иначе воспринимать то или другое место, что то, что в 1914 году было оглушительно новым, от бесчисленного количества подражаний кажется обычным" (цит. по: "Литературное обозрение", 1989, №5, с. 12-13). вверх
12. Не совсем точный пример. Это строка из стихотворения "Рахиль", принадлежащего к циклу "Библейские стихи", и в силу этого не может быть отнесена к понятию собственно "античного мифа". вверх
13. Осенью 1965 года А. Ахматова приехала в Москву в последний раз. О Коломенском она еще в 1962 году писала: "Ездила... в Коломенское. Опять все связанное с этим, для меня священным местом" (РГАЛИ. Ф. 13. Оп. 1. Ед хр. 106. Л. 25 об.).
Книга переводов - подразумевается, очевидно, сборник "Голоса поэтов. Стихи зарубежных поэтов в переводе Анны Ахматовой" в серии "Мастера поэтического перевода", М.,1965. вверх
14. В Отделе рукописей РНБ хранится составленный Ахматовой в сентябре 1965 года, то есть еще в Ленинграде при выходе сборника "Бег времени", список "Кому дать книгу". А. Тарковский указан в списке на сорок третьем месте (всего в списке около ста имен), имя его обведено рукой Ахматовой. вверх
15. Имеется в виду сборник "Земле - земное". вверх
16. Стихотворение А. Тарковского "Рукопись" ("Я кончил книгу и поставил точку..."; 1960) было напечатано в сборнике "Земле - земное" с посвящением: "А. А. Ахматовой". вверх
17. В середине ноября 1965 года Ахматова попала в больницу с диагнозом инфаркт. Возможно, одной из "составных" этого был именно "Бег времени", сильно испорченный цензурой даже во втором, имеющем мало точек соприкосновения с первым, авторским, вариантом сборника (ср. РГАЛИ, подготовительные материалы к сборнику "Бег времени" (1963?). Ф. 13. Оп. 1. Ед. хр. 80). "Этот "праздник" стоил ей очередного инфаркта..." (В. Виленкин, В сто первом зеркале, М., 1990, с. 94). вверх
18. "Бег времени" предполагался Ахматовой как итоговая, включающая в себя все зрелое ее творчество книга. После разгромной внутренней рецензии Е. Ф. Книпович сборник пришлось кардинально переработать, но и в новый вариант Ахматова и помогавшая ей Л. К. Чуковская ввели многое из гражданской и философской поэзии, включая "Поэму без героя" и "Реквием". Однако цензура не пропустила значительную часть поздних произведений, что было для Ахматовой большим ударом. Все же вышедший в 1965 году сборник "Бег времени" действительно самая большая из напечатанных книг Ахматовой. Утешения А Тарковского говорят как раз об этом. вверх
19. Так в оригинале. вверх
20. Книга А. Тарковского "Земле - земное" вышла весной 1966 года. вверх
21. Возможно, на это письмо А. Тарковского сохранился отзыв Ахматовой в ее записной книжке: "4 января (Больница) [1966]. Письмо от Арсения. Удивительно! С каким сильным и блестящим талантом критика родился этот замечательный поэт" (РГАЛИ. Ф. 13. Оп. 1. Ед. хр. 11-4 Л. 190). вверх
Публикация и комментарий Н. Гончаровой
