Анна Ахматова "Ты выдумал меня..." - Письма - Надежда Мандельштам

Публикуемые письма Н. Я. Мандельштам к А. А. Ахматовой охватывают период с 1950 по 1964 год. Они хранятся в той части архива А. А. Ахматовой, которая в 1967 году поступила в Отдел рукописей Государственной Публичной библиотеки (ф. 1073, ед. хр. 892). После публикации "Листков из дневника" А. А. Ахматовой и выхода в печати "Воспоминаний", "Второй книги" и "Книги третьей" Н. Я. Мандельштам излишне пересказывать насыщенную событиями историю их взаимоотношений. Эта дружба по временам осложнялась недоразумениями, однако она неизменно питалась любовью к "божественной гармонии, которую зовут стихами Осипа Мандельштама", и сознанием необходимости собрать, сберечь и передать эти стихи следующим поколениям. По словам Н. Я. Мандельштам, у Ахматовой и Мандельштама были "общий путь, одинаковое понимание самых существенных вещей и взаимная поддержка в труде и всех бедах", а Надежда Яковлевна была для Ахматовой "все, что осталось... от Оси". И она хранила его стихи, добивалась реабилитации, потом хлопотала об издании, писала воспоминания.
Многие сюжеты, присутствующие в письмах Н. Я. Мандельштам, мы находим впоследствии в ее "Воспоминаниях" и "Второй книге" почти без изменений (о Вл. Соловьеве, рассказ о "Моисее" А. Шёнберга). Некоторые эпизоды в письмах к А. А. Ахматовой изложены иначе, чем потом описаны в книгах (например, вопрос о квартире); какие-то темы освещены для нас по-новому (письма о критических статьях, "периоде удушья"). Следует заметить, что письма Надежды Яковлевны помогали Анне Андреевне в работе над "Листками из дневника". (Ср. цитацию в них сохранившегося в памяти Н. Я. Мандельштам высказывания Осипа Эмильевича: "У меня рифм нет - рифмы у Асеева" и др.)
В данной публикации представлены также письма личного и бытового характера. Отсеивать их мы не вправе: жизнь человека слагается из повседневных обстоятельств. Есть не очень лестные характеристики людей, но судьба Н. Я. Мандельштам не располагала к взвешенности оценок.
Ответные письма А. А. Ахматовой к Н. Я. Мандельштам находятся в архиве Мандельштама в библиотеке Принстонского университета в США.
Среди немногочисленных известных ныне архивных материалов об О. Э. Мандельштаме письма Надежды Яковлевны к Анне Андреевне Ахматовой - уникальный источник.
Письма публикуются без сокращений, в хрологическом порядке, даты и место написания в большинстве случаев установлены по почтовым штемпелям. Необходимые комментарии к именам даются при первом их упоминании. Общеизвестные факты и лица не комментируются.
Всем коллегам, содействовавшим появлению этой публикации, приношу сердечную признательность.

11 марта [19.. Ташкент]

Милая Ануш!¹
Послала Вам с аэродрома телеграмму. На столе лежит талон на звонок в Ленинград, но я потеряла номер телефона. Телеграфируйте мне Ваш номер, чтобы я могла позвонить.
Чувствую себя хорошо и радуюсь весне в Ташкенте. Эдик и Лариса ² очень хороши.
Скучаю по Вас. Страшно хочу видеть. Беспокоюсь. Как Вам сейчас?
Вернувшись, съезжу к Вам, если не встречу Вас, как я надеюсь, в Москве.
Крепко Вас целую. Не забывайте меня.

Надя.

Ташкент, Бородинская, 24. Бабаеву ^*

[1950-51. Ульяновск]

Ануш, лучший, большой мой! Я уже в Ульяновске. У меня сменилась зав. кафедрой. Иначе говоря, старую суку сняли. Мне немного легче. Может, в самом деле…
Ольга Петровна Любищева ³ - славная баба, но сейчас бушует, потому что кто-то опоздал к обеду. Напишите мне с ней о квартире ⁴ (o решении с Ирой...⁵ о себе). Я очень по Вас скучаю, даже позвонила Эмме ⁶. Еще увидимся, правда?
Друзья моих друзей - мои друзья. Ольга Петровна - мое единственное утешение.

23 июня [1956. Ленинград]

Ануш! Поздравляю Вас и крепко целую. Лева ⁷ Вам скажет, почему я не могу приехать. До сих пор я не подготовилась к защите - а у меня осталось два дня ⁸. После защиты, если Вы не приедете, я заеду перед отъездом к Вам (даже если провалю, а на это появляются шансы). Сегодня я, может, поеду к Адмони ⁹, а то весь день буду сидеть дома и готовиться. Эмма сбежала к Вам ¹⁰ от отвращения ко мне. Это у нее повторяется каждые шесть месяцев, мы привыкли - не беда. Знаете, кто неистово звонит - Карлица ¹¹!! Оповещенная Софьей Казимировной ¹². Ей, наверное, уже лет сто. Она требует, чтобы я пришла к ней в гости. Уф... Я сбегу в Москву. Помните скарлатину и балахану?¹³
Целую, Ануш, скучаю, Ануш. Ах Ануш, Ануш.

Надя.

Если провалю, возьмите к себе. Будем жить на даче зимой. Я буду чистить снег и все устраивать для большого писа.

3 марта [1957? Москва]

Ануш!
Когда я говорила с Сурковым ¹⁴, он несколько раз спрашивал про Вас.
Между прочим посоветовал не добавлять ничего в книгу ¹⁵, чтобы ускорить ее выпуск. Я не знаю, что надо делать, но решила Вам сообщить об этом. Я просила Эмму сообщить Вам по телефону, но она может не передать Вам.
Он говорил, что это задержки, а надо спешить, чтобы, наконец, вышла книга и была пробита "брешь". Они сейчас добрые - вот смысл его слов.
Я очень волнуюсь, утвердят ли комиссию ¹⁶ в том виде, какой был намечен.
Кстати, я забыла, что потеряла регистрацию моего брака с Осей. Я еще могу оказаться не вдовой. Тогда вдовой будет Евг<ений> Эм<илиевич>¹⁷. Это очень смешно, но все же может быть маленьким осложнением. Тата Лившиц ¹⁸ - была, кажется, свидетелем этой грозной процедуры в Киеве в 1922 году. Меня без этой бумажки не брали в штабной вагон. Нельзя ли попросить ее написать соответствующие показания? Я не знаю ее адреса.
Получили ли Вы телеграмму от Никитки ¹⁹. Ее отправляли Эдик (он очень мил) и Варя ²⁰. Никитка грозно этого требовал, "Иначе она меня забудет".
Целую Вас крепко. Привет Вашим. Надя

[16 марта 1957. Москва]

Телеграмма

Аничка комиссия создана состав без изменения ²¹ Целую всех Надя

31 марта [1957. Чебоксары]

Ануш, милый!
У меня к Вам такая просьба: надо написать Суркову, что мы просим его быть председателем комиссии. Он ждет таких писем. Мое уже лежит у Жени ²². Пошлите (не откладывая) и свое Жене. Сурков уезжает, и ему, может, нужно это письмо до отъезда. Я написала в форме письма - "очень прошу Вас" и "я надеюсь, Вы не откажете". Прибавила личную записочку. Кстати, он помнил все, что было в неотвеченных письмах. Его формула во время разговора "я Вам худого совета не дам". Я ему верю, - кстати, я с ним говорила после статьи в "Крокодиле". И спокойно предложила Эренбурга ²³. Он весело смеялся. Одно печально, статья действительно не тае...
Только что Сурков в Гослите у директора требовал издания полного Оси и Рильке ²⁴.
Меня очень порадовала Наташа ²⁵ (которой стихи про Наташу). Она чудная.
Эмма писала, что Лева получил комнату ²⁶. Очень рада. Сердечный привет всем. Вас очень крепко
- Целую - и всех.

Надя.

P. S. Женин адрес: Страстной б., № 6, кв. 34.
Не откладывайте. Он скоро уезжает, а ему, может, нужно сразу. Орлов ²⁷ очень внимателен.
Я ему написала, что хотела бы, чтобы Осю редактировали он и Николай Ив<анович>.
²⁸ Думаю, что я этого добьюсь. Не печатанья - но хоть подготовки издания. А не зайти ли Вам к Лине Самойловне Рудаковой ²⁹, Эмма знает адрес. Сурков ищет по архивам Осино наследство. Надо узнать уже!
Женин телефон: Б94690.

28 мая [1957. Чебоксары]

Ануш - голубка!

Орлов телеграфировал, что план "Библиотеки" утвержден. Но раньше он мне объяснял, что будет утверждение плана 1958 г. В телеграмме деталей нет. Было это после второго дня Пленума и выступления Дымшица ³⁰.
Не знаю, когда приеду в Москву. Вероятно, числа 15-ого. Вероятно, буду на 2-3 дня в Ленинграде. Целую крепко. Очень скучаю.

Надя.

[Кон. июля 1957. - Верея, Моск. обл.]

Анюша! Это объяснение того, что происходило в Союзе в эти дни. Вопрос о квартире возник, когда Сурков, разговаривая со мной, спросил про Вас. Из общей ситуации он сам сделал вывод, что Вам нужна комната для работы. Сказал, что больше этого не забудет и ахнул, как он мог упустить это раньше. Лицемерия в этих вздохах не было. Но этим разговором я осталась недовольна и тихо шипела на А. Ал. Однако на следующий день меня вызвал некий Воронков ³¹, расспросил и заявил, что у меня с Вами будет двухкомнатная квартира ³². Я спросила, можно ли Вам сообщить об этом, т. е. наверняка ли будет, Он ответил, что утром был секретариат и Сурков провел этот вопрос. Я ему повторила, что условием является сохранение ленинградской квартиры. Он - Сурков - это взял на себя, как и мою прописку. Прошло несколько дней, и он, вместо того чтобы вызвать меня, позвонил Вам. Теперь мы договорились, что все переговоры будут вестись через меня. Именно тогда, в первую встречу, возник вопрос об Ардове ³³ и о том, захотите ли Вы жить со мной. Поставил его не Воронков, а мелкий служащий. А Воронков только спросил, какие у нас отношения и не сочтете ли Вы такую квартиру коммунальной, на что я нагло объяснила, что мы обожаем друг друга. Следующий этап. - Я опять была у Суркова после "Знамени" в четверг 18 июля. Он просил меня сообщить Вам, что лучше жить на птичьем положении в Ленинграде, и предложил перевести квартиру на Ирино имя. Условились встретиться в понедельник. В понедельник же мне позвонил Воронков - и я к нему приехала. Что делать? Обе мы в списке, который нужно сдавать в Моссовет (вселение в августе), а неизвестно, что в Ленинграде. Вселять ли меня без вас и т. д. Отложили решение до приезда Суркова. К Суркову Воронков и еще какой-то спец по квартирам ворвались, как только вошла я. Я нарисовала им план Вашей квартиры и объяснила, что Ире будет ее трудно удержать, если не будет солидно все оформлено. Речь, разумеется, шла не об удобствах Иры, а о том, что Вас нельзя отрывать от Ленинграда (вся жизнь и вся поэтическая деятельность, как объяснил Сурков). Предложил отложить наше устройство до ноября. Меня тоже сняли со списков. В ноябре будет 1) заселяться новый дом 2) и квартиры в Фурмановом. Я подала по просьбе Воронкова мотивированное заявление о Вас 1) Как Вы связаны с Ленинградом и 2) что Вы делаете в Москве (переводческая деятельность). Эта мотивировка будет использована в письме в Совет Министров РСФСР. Вам волноваться нечего - Вы можете на этом только приобрести базу в Москве. Рискую только я. Если изменится что-нибудь в моем положении, я рискую в ноябре ничего не получить. Авось не случится. Еще деталь - в последнем разговоре с Воронковым я сказала, что на Фурмановом нет лифта, но он ответил, что это старый дом и никто не собирается нас селить в старый дом. Он для нас намечает новый дом у Белорусского вокзала. Сурков же клялся, что все будет сделано по первому классу. Сурков во всем ведет себя безупречно. Кстати, по поводу "Знамени". Он хотел написать от имени комиссии письмо (открытое) с протестом в "Знамя". Просил ³⁴меня написать проект. Но я, когда писала, поняла, что у меня нет слов, способных быть напечатанными, по этому поводу.
Сначала я говорила ему, что не оставлю этого так, но теперь у меня появилась глубокая апатия. Посмертная травля Оси со стороны "Знамени" вероятно, "Литгазеты" и, может быть, "Звезды" прольет свет на какие-то черты биографии. Мы расстались с Сурковым во вторник. Он хотел отредактировать мой проект письма, чтобы его подписали члены комиссии по наследству. А я - что мне достаточно его отношения, которое меня успокоило, и что впредь я просто не буду читать журналов, которые печатают Коваленкова... Мне действительно стало все равно. Никакая комиссия не сможет действовать грязными методами Коваленкова (кстати, это клевета и на Есенина; отношения были странные, но дружественные. Осмеркину ³⁵ Есенин говорил, что он "этого жида любит"; встретили мы его чуть ли не накануне самоубийства, он звал в трактир, и Ося долго каялся, что не пошел). Если писать письмо, придется повторять и мусолить Коваленсковские перлы "собирался бить" и "было за что". Я этого не могу, а Ося, слава богу, умер ^35a.
В общем, я уехала в Верею, не закончив дела с письмом ³⁶. С квартирой мне или Вам надо быть осенью. Я буду в сентябре и в ноябре.
Устала я страшно. Сейчас Верейская тишина меня чуточку успокоила.
У меня просьба - телеграфируйте, получив это письмо, в Верею (город Верея Московской, Больничная, 11 /43).
Вторая просьба: Я не могу найти Осину детскую книгу "Кухня" (изд. Мысль (?), Ленинград, 1926), стихов (перевод со старофранц.) об Алексее ("Россия" 1924 или 1925) и стихотворения "Приглашение на луну" (не помню, где напечатано). В Ленинской нет. (Потеряно.) "Алексей", вероятно, в журнале "Россия" за 1924 или 1925 год ³⁷. В Ленинской разрозненный комплект. Попросите кого-нибудь посмотреть в Публичной ³⁸ и в случае удачи прислать мнетекст.Япоэтим стихам очень тоскую. В Верее буду месяц.

Жду известий. Надя.

В архивах ничего не нашла. Я уже введена в права наследства ³⁹.

[1958. Чебоксары]

Анюша! К 20-ому я буду в Москве. Как будто комната у меня все же будет. Как нам повидаться? Может, приехать на несколько дней в Ленинград?
План "Библиотеки Поэта" утвержден. С Николашей ⁴⁰ будут заключать договор. Меня предупреждают, что в основном будет издаваться старое. Посмотрим.
Читая Осин архив, я увидела, что у него был период удушья, когда он рвался в судьи поэзии, хотя ведь это не ему было делать - ведь сам-то он подсудимый. Это период статей в "Русском Искусстве"⁴¹, где все оценки всех поэтов кривы и косы. Здесь был какой-то роковой момент, когда что-то похожее на голос Городецкого ⁴² прорывалось у него. Это мгновение - и ужасно горькое. Когда он собирал книгу статей, я спросила его, почему он не печатает статью из "Русского Иск<усства>". Он сказал: это не то. Больше я от него ничего не добилась. Только сейчас я увидела, что он именно от нее и присных отрекается в предисловии к сборнику статей. Кроме этой статьи у него был еще ряд статей (о Вас там нет ничего), где масса кривых оценок и глупостей, совершенно на него не похожих. Тут в чем дело: когда у него влюбленность в чьи-то стихи - у него голос поэта. Когда он отмахивается от чужих стихов - он сам не свой: онемел бы в Городецкого. По-моему, именно за это он расплатился периодом, когда он не писал стихов, - этим удушьем ⁴³. За то, что был умным. Я вспоминаю, как это удушье приходило. Это были счеты с лефом: "Вот у Асеева есть рифма, а у меня нет..."⁴⁴. Я и тогда понимала, что о хорошей рифме ему полагается заботиться в шуточных стихах. Затем какой-то Голосовкер ⁴⁵ (это не ЛЕФ) спросил его на бульваре: "Какие стихи вы сейчас пишете?" И он уверял, что уже не может писать стихов из-за Голосовкера и т. п. Потом он мне сказал, что у него все время - был ли он в своих или в чужих стихах - был какой-то деревянный звук в ушах - вроде Асеева. А когда все это ушло, он все хотел, чтобы сам Кирсанов ⁴⁶ признал его. Я смеялась и дразнила его, но сейчас я вдруг что-то поняла, читая архив. Именно это назойливое волнение, страх остаться одному и метание в оценках других и себя, когда наступал со своими мерками (Леф). Это, кстати, не только в статьях о стихах, но и о прозе - какие-то губительные боковые ходы (мое прямое дело тараторит вкось). Период журнализма (оценочные статьи о стихах)^**, это двадцать второй, кажется, год, он мне как-то сказал ("Когда был Лежнев и все эти статьи"), стоил ему не меньше, чем переводы. Даже больше. А я не поняла, а сейчас увидела (увидела на статейке о прозе), что это правда.
Я Вам пишу, потому что именно что-то, напомнившее мне гнусный голос Городецкого, испугало меня, я вспомнила, как у нас с Осей все рвалось в эти два, кажется, года. Как в "Шуме времени" где-то тоже что-то такое прорвалось и т. п. (голос пересмотра чего-то, между прочим, школы). Была, очевидно, страшная минута, когда он мог стать Городецким (кстати, его - и потом - раздражал Шкловский ⁴⁷. Он говорил, что он противопоказан всякому поэту. Бриковские истины ⁴⁸ у нас изрекал всегда Шкловский. Огорчившая меня статья о "Серапионовых братьях" - она сплошные перевернутые прогнозы). К статьям в "Русском Искусстве" я относилась как к чему-то случайному, вспоминая все прямо противоположное, что он всегда - потом и раньше - говорил. Теперь я вижу, что это был роковой момент - он тогда мог погибнуть. Этого больного очень мало - это тонет в жизнеутверждающем (чудные фельетоны о Сухаревке, о Киеве, о Батуме и т. п.). Если б я не знала Городецкого, я бы, может, не увидела бы этого. Но - увы! - я его видела - и поняла. Жаль, что я тогда была молодой дурой.
Я действительно должна заставить Николашу записать почему появились вступительные строчки о "случайных" статьях перед сборником статей, который он выпустил. Он тогда злился, когда его уговаривали издать "полный" сборник статей; таких разговоров при мне было несколько. Затем он собрал сборник статей и фельетонов для какого-то издательства в Киеве (там был Ушаков ⁴⁹), и эти разговоры повторились (26 год). Женя тоже их помнит. Переписанную статью из "Р<усского> Иск<усства>" он сразу порвал и не оставил ее в архиве - и еще ту статью о прозе, о которой я пишу (там ничего особенного - о фольклоре у Серапионов). Но у Жени нашелся второй экземпляр (о прозе) и я его бросила в архив. Вот сейчас и прочла.
Все это письмо очень бестолково. Вы выбросьте его. Но просто это продолжает наш разговор о статье о поэзии в "Р<усском> Иск<усстве>", и я вдруг поняла, что это не какая-то глупая случайность, а просто момент - быть или не быть.
И я поняла, как Вы были правы, когда сказали, чтобы я записала, как он относился к статьям "случайным" и каковы у него были постоянные, а не "случайные" оценки. Как хорошо, что мы встретились в Детском Селе в тот год...⁵⁰ После этого "городецкое" и "лефовское" отступило навсегда. Не было даже самых крошечных рецидивов. Каким Вы были молодцом в отношениях с Осей - до чего Вы были умнее всех мужчин. Целую Вас. Надя.
А Вы в Москве не будете? Как быть? Я приеду в Москву и позвоню.
Письмо выбросьте. Я постараюсь все записать толково и передать в Союз Писателей с архивом и подготовленным собранием. Это в биографической справке, которую должна составить комиссия по наследству.
Ануш, голубка, я почему-то Вам все выложила и ничего не сказала о себе и не спросила о Вас. И вообще я, по-моему, пишу Вам в первый раз в жизни. Письмо дурацкое. Я бы сказала все гораздо толковее. И жаль, что теперь, понимая, я не могу уже сказать этого Осе.
А Вы в Москве не будете? Как быть? Я приеду в Москву и позвоню.

3 июля [1959. Таруса]

Ануш, родная моя! Хорошо, что мы встретились и посидели на скамеечке, но плохо, что я сразу уехала. Сколько уже лет каждая встреча для нас чудо, подарок судьбы и нечто происходящее вопреки всему.
Я действительно вспомнила все - террасу в Детском Селе, и как Вы взяли будильник, когда мы поехали кататься на рысачке ⁵¹, Ваше гарусное одеяло и диван на Фонтанке ⁵², когда Вы сказали "мне здесь плохо", приезды на Нащокинский ⁵³ и пир нищих, Воронежскую зиму ⁵⁴, Ташкент ⁵⁵ и наезды в Москву. Еще на Нащокинском Вы мне сказали, что мы будем встречаться в Москве... Помните?
Мне не хочется, чтобы Вы уехали, не повидавшись со мной еще раз. Я знаю, что Вы уезжаете всегда внезапно, вдруг срываетесь с места. Попробуйте на этот раз предупредить меня за несколько дней, и я приеду еще на 2-3 дня. Позвоните Варюше и велите ей дать мне телеграмму.
Ануш, очень сложно жить в разных городах и с таким трудом добираться до места свидания. Но оно необходимо.
Женя тоже говорит, что все его знакомые (молодые) очень радуются Вашей книге ⁵⁶ и умеют отделить подлинное; они видят за ним то, чего нет, и полны волнения и интереса.
Мика Голышев ⁵⁷, молчащий физик, точно передал Ваш рассказ про "Известия" и очень его оценил.
Целую Вас.

Надя.

8 октября [1959. Таруса]

Ануш!
Дом оказался чудным ⁵⁸. Все наладилось. Я не скучаю и еще не опомнилась. Первым, вероятно, приедет Женя, на один-два дня, посмотреть, как я живу. Повидайтесь с ним, расскажите ему о своей жизни.
Приезжайте хоть на несколько дней сейчас. У осени есть такая прелесть, которую ничем не заменишь. Зима и снег придут, я буду на месте, и Вы приедете надолго.
Мне очень грустно. Пока потому, что я здесь одна.
Проезжайте только с опытным шофером. Сын Елены Михайловны ⁵⁹ - красавец, рожденный быть шофером знатной дамы, - сбросил меня в канаву. Хорошо, что не перевернул машину. А мой хозяин ⁶⁰, осваивая своего "Москвича", положил его вчера на бок.
Кланяйтесь Нине ⁶¹ и В. Е.⁶²
Филька прелестный и вполне воспитанный пес. Вернее, он воспитался за 4 дня, вспомнив своих летних хозяев. Но ему со мной скучно. Я не гожусь в подруги молодым, даже собакам.
Видела Алю ⁶³ и пресмыкалась перед ней. Жизнь продолжается.

Надя.

Я глазами прочла то, что Вы написали, и буквально услышала - до того это Ваш голос. Как и все Ваше, это драгоценно.
Какая тоска... Но это не осень. Из окна чудо, и само окно чудо.

17 октября [1959. Таруса]

Анюша! Я Вам написала два письма, а не одно. Одно не дошло, потому что его отправляла не я, а милейший забулдыга, который мне носит воду.
В первом я говорила о Вас. То есть два слова: то, что Вы написали, чудо, как и вообще все, что Вы пишете.
Целую Вас. Жду.

Надя.

[Осень 1919. Таруса]

Анюша! Получили мое письмо? Здесь рай. Очень жалко, что он пропадает без Вас. Зимой такой прелести не будет. Еще грязи нет. Подушка есть.

Надя.

3 ноября [1959. Таруса]

Анюша! Я не могла приехать в Москву - чемодан такой тяжелый, что необходимо было ехать на машине. А машины не оказалось.
Мне передали, что Вы думаете приехать в январе. Это было бы прекрасно, но не в самом начале, так как по условию найма хозяин может с 1-ого по 10-ое января приехать и занять одну из комнат. (В любое другое время у меня весь дом.) Комната у Вас все равно будет, но это далеко не так приятно в присутствии хозяина - человека чужого и нудного. Рядом (во второй половине - очень хорошие соседи - <Голышевы>). Здесь чудесно. Живу я хорошо. И мне очень хочется разделить это хорошее с Вами. Приезжать на 2-3 дня, конечно, не надо. А приехать на месяц-другой - стоит. Условия как в шведской деревенско-курортной гостинице прошлого века или в Финляндии. Удивительный покой и т. п. И одиночества не будет. Не забывайте меня.
У меня к Вам просьба: позвоните Жирмунскому ⁶⁴ и Адмони и поддержите мою просьбу: я прошу их, чтобы они прислали отзывы на автореферат к защите Егора Клычкова ⁶⁵. Работа у него серьезная (иначе бы я не решилась просить), а удары предстоят со всех сторон. Надо искать поддержки. Я им обоим написала, помогите и Вы. Егор отличный человек. И очень сурово жил, и до сих пор живет не весело. Помогите.
Мой адрес: Таруса Калужской области, 1-ая Садовая, 2 (дом Голышева).
До Таруссы 127 километров. До Серпухова асфальтовое шоссе, потом (37 км) мощеная дорога, по которой ходит автобус и такси (всегда).
Машина - "Москвич" - вездеход - ему не страшны даже заносы. Это приблизительно вдвое дальше Голицына (туда 70)⁶⁶
Хоть бы получить от Вас весточку! Поручите хоть кому-нибудь написать мне.
Да, здесь хорошие врачи и к тому же знакомые. Один приходил к Вам в период аппендикса.

[1960. Таруса]

Ануша, милая! Напрасно Вы сердились, что я уехала, не дождавшись Вас. Во-первых, я не знала, что Вы сейчас же уедете в Ленинград. Я собиралась отвезти вещи и вернуться, чтобы встретиться с Вами. Дело в том, что сейчас нельзя взять такси в Тарусу - не такое расстояние ездить запрещено, а мне нужно было отвезти продукты, вещи и все прочее... Поездом и автобусом это было невозможно. Машину я искала почти две недели и все время не знала, когда Вы приедете. Наконец, мне обещали отвезти меня, и менять этот сговор я не решилась - пришлось бы бессмысленно торчать в Москве еще черт знает сколько времени. А тратить его так я уже не имею права. В той комнатке, где я живу у Шкловских, я даже письма не могу написать и совершенно потеряла сон из-за духоты. В Тарусу мне надо было ехать, чтобы передохнуть и заняться делами, которых у меня по горло: для этого я бросила работу и села на голодный паек. Отвезя вещи, я могла бы съездить в Москву налегке - повидаться. Мне сказали, что Вы скоро собираетесь в Москву. Известите меня, пожалуйста, когда Вы приедете, чтобы я могла приехать к Вам на свидание. Мне тоже нужно о многом с Вами поговорить.

Надя.

[1961. Таруса]

Анюша! Надпишите лягушку ⁶⁷ моему приятелю Николаю Васильевичу Панченко ⁶⁸. Это он инициатор "Тарусского сборника" с Мейерхольдом и Мариной.
Напишите мне с ним хоть два слова. Перед Вашим отъездом сообщите Варе - я еще раз приеду.

Надя.

6 февраля [196(?). Москва]

Анюша! Звонил Павел Николаевич ⁶⁹. Рада, что Вам лучше. Когда бы мне к Вам приехать? Может, пожить у Вас на даче? Или в городе? Как Вам удобнее. Но хорошо бы сговориться когда.

Н.М.

[1961]

Анюшенька! В Ленинград едет Александр Константинович Гладков (это он сохранил архив Мейерхольда и все свои записи о нем, хотя сам перенес все, что полагается)⁷⁰, и я пользуюсь случаем, чтобы написать Вам более подробное письмо.
Живу я как мышь, сторожа чужой дом и кошку, из-за которого, в сущности, не могу съездить даже в Москву. Зато не плачу денег и наслаждаюсь простором. Сейчас приезжает Женя - уже второй раз. Он чувствует здесь себя блаженно. Ужасно жаль, что Вас нельзя сюда привезти. Паустовский ⁷¹ скупил бы половину Елисеева, чтобы отпраздновать Ваш приезд. Звала я Эмму - мне кажется, она в плохом состоянии. Не может из-за квартиры. Звала Николая Ив<ановича> - не может из-за того, что потерял способность двигаться. Все это очень печально.
Я надеялась поработать, но вместо этого мне попал кусочек перевода, и я сижу над ним. Слава богу - денег нет, а я что-то заработаю и смогу съездить к Вам в Ленинград. Расчеты были на "Тарусские страницы", но, кажется, тираж исчезает с земли. Если Вас это занимает, Вам расскажет Гладков. Вообще это интересно.
Получили ли Вы мои письма - первое со стихотворением Володи ⁷² (повез Варин приятель Глёкин ⁷³ сразу после моего отъезда от Вас), второе с отрывками из Осиных статей о Вас (на всякий случай посылаю еще раз) и, наконец, третье - просто ... Напишите мне или передайте что-нибудь с Александром Константиновичем. Такого случая можно ждать годы. Кстати, он знает все мое и давно уже говорил, что надо больше о Вас. Он человек редкого ума и точности. Это видно по его записям о Мейерхольде. Он удивительно запоминает людей, даже с их интонацией. У меня очень хорошие с ним отношения, и я их очень ценю. Если с ним приедет Эмма (Эмилия Анатольевна)⁷⁴ - (ее лучшая роль Офелия, но "Гамлет", кажется, не пошел), улыбнитесь ей - она очень хорошая. Я ей посылаю сейчас Осю - пусть читает. Самый "внутренний" и любимый поэт Гладкова - Анненский ⁷⁵. Он думал, что я удивлюсь, но Эмма посрамила его, вспомнив запись об отношении к Анненскому…
Я получила несколько писем от Бориса Яковлевича ⁷⁶ и Наума Яков<левича>⁷⁷. Они сочли нужным хвалить мою статейку в "Тарусских страницах"⁷⁸, на что я ответила бранью, Все зовут в Ленинград и вспоминают, как мы мило проводили время.
Сима Маркиш ⁷⁹ сошел с ума: он решил, что Варькин Панченко (бородач) великий поэт. Если Варька тоже обезумеет, я от нее отрекусь. У меня нет книги Пастернака ⁸⁰. Если у Вас есть, отдайте ее мне. Зато я забрала у Жени все Ваши и Николая Степановича. Между прочим и Гондлу ⁸¹. А у Вас Ташкентскую ⁸² (среди других). Все есть только у маленького Женички, которого я к Вам приводила, но он прячется от меня, потому что чувствует, что я все заберу.
Я читаю Соловьева. Неожиданно оказалось, что это самое главное (книга о добре и ряд статей). (Чепуха о Пушкине и ряд литературных статей, но насчет символистов он был прав; беда только в том, что они победили.) У меня есть прямые доказательства, что Ося читал, знал и здорово помнил Соловьева. В частности, "буддийский" как эпитет к порфироносной столице. Это понимание буддизма от Соловьева; и многое другое. И я этому рада ⁸³.
Никак не могу достать "Столп и утверждение истины"⁸⁴, с которым Ося долго (при мне) не расставался.

Очень прошу, пришлите мне все прозаические записи про "Поэму". Это мне нужно смертно. У меня только 2 или 3. Если бы хороший текст "Поэмы"... Последний... Пошлите с Гладковым - он-то их оценит и сохранит... Хоть бы Вы могли ему почитать. Если здоровье позволит...
Мне сказали, что Вы после больницы поедете в Комаровo Александр Константинович найдет Вас, где бы Вы ни были. Если Вы не можете написать, скажите ему побольше о себе. Это будет как письмо. Я устала от разлуки.
Целую Вас.
Ваша Надя.
Пришлите мне что-нибудь - письмо, слово, улыбку, фотографию, что-нибудь. Умоляю...
Я ведь тоже человек - все об этом забывают, - и мне бывает очень грустно в этой самой разлуке. Мое поколение сейчас психически сдает - Эмма, Николаша, я.

Н. М.

Поэтому вспомните меня и пришлите хоть доброе слово. Когда я вернулась от Вас, у меня был Володя. Он мне очень нравится. Весь кипел, говоря о Вас. Пожалуй, такого отношения я давно не видела - все мелкий народ кругом. А у Володи очень масштабно, то есть он сам, поэтому отношение его к Вам мне напоминает какой-то разговор в подворотне с Борисом Леонидовичем ⁸⁵ или вспышки Оси.
Я слышала "Моисея" Шёнберга ⁸⁶. Это ни на что не похоже, сбивает с толку, валит с ног. Трагедия человека, который не может заставить людей верить без чуда или без материальной аналогии (замена тельца). Это же трагедия музыканта, которому приходится прибегать к слову и не хватает чистого звука. Аарон - блаженный тенор и хриплый Моисей; Аарону легко вести толпу, Шёнберг - Моисей, и поэтому он корчится.
У Соловьева поэзия - первое из искусств. Из своей теории познания он делает вывод для поэзии (извиняясь за его необычность) и искусства - утверждая, что только они истинное знание. Очень близкие к этому мысли в "Разговоре о Данте" и "Скрябине"⁸⁷. Но это общность идеи. Я не этим доказываю, что Ося знал Соловьева. А здесь общие позиции приводят к одному выводу.
Соловьев утверждает, что добро объективно, и выводит его из самой природы человека (отличный, очень скромный, научный анализ), не прибегая к Богу. Это надо бы внушать в школах. Вот я бы взяла заказ на книгу: "Русская философская школа. В. Соловьев. Теория нравственности и познания". Докторская диссертация или популярный очерк на 10 печатных листов.

8 мая [1963. Псков]

Ануш, дорогой мой! Очень трудно от Вас уезжать. Всегда что-то очень важное еще не сказано. Обидно. Книгу взял Дмитрий Евгеньевич ⁸⁸. Жаль, что у меня ее нет. Она бы мне была нужна. Вернул он?
Думаю, что уж и мне пора написать Вам о "Поэме". Я эту зиму очень о ней думала. Постараюсь собраться с мыслями и сделать это.
А сейчас о Вас. Мне нечего говорить о том, как я Вас люблю, как я счастлива, что у Оси есть такой несравненный друг, и о том, какую жизненную силу я получила от Вас. Это и я, и Вы знаем - для нас это не новость. Мне о другом хочется - какая Вы прелесть. Умница, веселая, красивая. Просто прелесть. Обольстительная. Как Вы сидели с Амусиным ⁸⁹ и показали ему в его собственном материале и сфере то, о чем он еще не успел подумать. И еще такой озорной скромницей. Ну разве не прелесть?
Именно этого я Вам не успела сказать. Остальное все я, по-моему, уже говорила. Умница, роднуша, прелесть.

Целую Вас. Надя.

[октябрь 1963. Псков]

Ануш, милый!
Рада весточке от Вас - тоже очень соскучилась. Лето было шумное, как и у Вас. Сейчас все тихо.
Почему Псков? А "фер то ке"?⁹⁰ Псков выручает.
О себе Вы, конечно, не написали ничего. Я очень хотела бы знать Ваши планы, чтобы вырвать себе хотя бы небольшую поездку к Вам. А где Вы будете - в Москве или в Ленинграде? Как все складывается? Как узнать? Хоть бы поручили кому-нибудь написать. Лидия Яковлевна ⁹¹ мне пишет. Скажите ей о своих планах, и я согласую их со своими так, чтобы встретиться. Сделайте это, Ануш, как только у Вас прояснится.
Очень обрадовалась стихам в "Литературной"⁹². У меня уже лежит куча номеров - все приносили и присылали. Слава богу, что она есть. Сейчас отобрала у Дмитрия Васильевича ⁹³ остальные, но не могу даже прочесть, потому что он уезжает.
Новостей у меня нет. Про Осину книгу Вы знаете. Ну их всех к <...> Равнодушной мне быть надоело.
27 декабря (если верить этой дате) 25 лет со смерти Оси. Подумайте, четверть века...
Сейчас я сижу, вернее, лежу, тихо и бессмысленно, сделать ничего не могу. Борис ⁹⁴ выходит в "Библиотеке" - после нажима Зины ⁹⁵. Ее письмо передали наверх. Видно, без этого ничего не выйдет.
Все это чепуха... Просто я устала. Хочу Вас видеть.

Крепко целую. Надя.

11 ноября [1963. Псков]

Дорогая Ануш!
Мне очень хотелось приехать. Но я могла пробыть в Москве один день и ради этого торчать в вагоне дважды по 17 часов. Да еще был риск не достать билета. Другое дело Ленинград - туда от Пскова только 5 часов.
Я получила от Эммы отчаянную открытку. Ей, несомненно, очень плохо. Знаете ли Вы статью в "Звезде"?⁹⁶ Я мало что в этом понимаю, но она производит впечатление серьезной. Живу я тихо. Устаю. Скучаю. Очень хочу Вас видеть.

Целую Вас крепко.
Н. М.

[ноябрь-декабрь 1963. Псков]

Ануш! Я много думаю о Вас, очень скучаю по Вас, очень стремлюсь к Вам, но до конца семестре нет надежды на приезд. Мало того, я не знаю, когда семестр кончится. Мы в сентябре не работали, значит, первый семестр затянется за счет каникул. Вероятно, это конец января и кусок февраля. Где бы Вы ни были, я приеду.
Живу сносно, но это Вам расскажет Ника ⁹⁷. Её приезд был для меня большой радостью. Но это промелькнуло как сон. Один день после приезда и один день перед отъездом...
Знаете, Анюша, этой осенью я вдруг заново открыла потрясающего поэта. Я вдруг заново и со свежим восприятием прочла Ваши ранние книги, - они у меня здесь с собой (обобрала Женю). Все эти стихи я всю жизнь знаю наизусть и не думала, что они окажутся для меня, так сказать, новыми. Но это случилось. Может, это произошло потому, что все внимание в течение многих лет было сосредоточено на новом появляющемся или просто на еще не напечатанном. Во всяком случае стихи зазвучали с пронзительностью никогда не слышанного. Я думаю, что мой случай не единичный. Когда я рассказала и написала об этом нескольким людям, они мне сообщили, что с ними недавно произошло то же самое. И тут появляется еще одно предположение. В сталинские дни мы были так измучены общим давлением эпохи, что могли думать и говорить только о том, что было cвязанно непосредственно с ней. Сюда подходить вся тема "невстречи", и многое, и "Поэма" (взгляд настоящего-будущего на прошлое и на предчувствие будущего, которое охватило людей, стоявших на пороге надвигающейся эпохи). Это движение пластов времени, которыми Вы орудуете в "Поэме", очень характерное чувство для нашей жизни. Затем второе, что всякий ощущает в "Поэме", это то, что в философии называется ценностями. "Поэма" трагична, потому что "ценности" заколебались еще в ту эпоху, на которую Вы смотрите "из года сорокового", т. е. после и во время крестного пути. (Он-то и был расплатой за потерю "ценностей".) Эту трагичность мы несли внутри себя, и поэтому "Поэма" стала сразу нашей. Но эта же внутренняя трагичность оттеснила от нас все другое. Сейчас (быть может, перед новыми испытаниями - на эту мысль меня наводит убийство Кеннеди) мы оттаяли, смягчились, "ценности" восстанавливаются у людей в полной мере (не только у меня и моих знакомых, а у целого народа), и нам стало доступно то, что было спрятано под спудом не меньше чем тридцать пять - сорок лет. Вот и происходит таинственный процесс возвращения высоко-ценимых и раньше, и всегда, но оттесненных стихов. (Поэзия - это та же "ценность".) Об этом я подумала, когда мне стали писать письма на тему "представьте, со мной случилось то же самое... Случайно я раскрыл не поздние, а ранние стихи...". Вероятно, это не случайная случайность, подумала я... Но ведь я всегда помнила и даже про себя повторяла и "есть в близости людей...", и про кленовый лист и про белый камень в глубине колодца... И стихи из "Четок" и "Вечера". Но звук был не такой.
И еще об одном. О том, что история, эпоха, течение времени, просто само время, наконец, действуют на нас, на наши чувства и мысли гораздо больше, чем мы могли предположить. Казалось, что мы всегда мы, запуганные или успокоившиеся, плачущие или спящие. Оказывается - это не совсем так. Время как будто это и есть наша "несвобода", наше "изгнание из рая", наши настоящие оковы. Не возраст, а само его течение. В такие эпохи, как наша, это наглядно.
В мирные периоды это ощущается как возраст, как ослабление или усиление жизненных сил, как разное и всякое... Но это тоже происходит. От этого не уйти. И я поняла, как трудно жить "до времени".
Вот, Ануш, как я обыдиотилась на старости лет. А заметили Вы, как в человеческие души возвращаются "ценности"? Приятно это наблюдать. Хоть на старости нам такое выпало... Где Вы будете в январе-феврале? Видели ли Вы Эмму? Она мне прислала открытку - очень мрачную - на тему, что жить невозможно. Я это знаю. Мы все трое поразительно неблагоустроенные женщины. Но Вы, как создатель "ценностей", всегда богаты и могучи. И мне легче, потому что я сознаю, что не заслужила благополучия - палец о палец не ударила, чтобы начальство мне улыбнулось. "Раздатчики хлеба" - так называется начальство в древнегерманской литературе - никогда не тратили хлебных запасов на профессиональных изгнанников. Труднее всего Эмме. И я ее жалею. Работать легко, но я уже не могу. Скоро кончу. Жалко последних лет. Очень чувствую разлуку. Очень Вас целую за все.

Н. М.

И всегда помню, что без Вас я давно бы потеряла силу и способность присвистывать в хвост времени.

29 декабря [1963. Псков]

Ануш, мой друг! Спасибо Вам за все - за телеграмму, за листки из дневника, за записочку ⁹⁸.
Понимает ли мой старый друг Анна Андреевна, Ануш, Аничка, Анюта, что без ее дружбы я никогда бы не дожила до этой печальной и хорошей годовщины - двадцатипятилетия. Конечно,понимает. Ведь все было так наглядно.
В этой жизни меня удержала только вера в Вас и в Осю. В поэзию и в ее таинственную силу. То есть чувство правоты.
Три человека ⁹⁹, которые ко мне приехали на эту годовщину, - это очень много и очень хорошо. Я Вас очень люблю и всегда о Вас думаю - каждый день.

Ваша Надя.

18 февраля [1964. Псков]

Ануш, милый! На этот раз я решительно собиралась поздравить Вас телеграммой ¹⁰⁰, но вместо этого свалилась с болью в животе и два дня лежу. Завтра, вероятно, встану и отправлю Вам эту записочку. Проклятая язва мне очень мешает жить - она реагирует на всякое волнение. Хорошо, что соседка топила комнату: две недели не топили, - и грела молоко, которое "болеутоляющее". Сейчас я даже могу писать...
Мне очень грустно, что мы так мало виделись. Я все ждала, успеете ли Вы заехать после сберкассы... Увы!... Где Вы будете в ближайшее время? Впрочем, все вопросы задаются напрасно, потому что Вы все равно не ответите.
От Москвы у меня в голове полный сумбур. Какие-то человеческие слова сказала Эмма. Я просила всех сообщить мне о дальнейшем, но боюсь, никто не напишет. Очень беспокоюсь.

Целую Вас крепко.
Надя.

В будущем году я уже в Пскове не буду. Ни за что.

[12 апреля 1964. Псков]

Ануш, дорогая! Мне почти невыносимо, что я привязана одной ногой к чужому городу и не могу утром к Вам забежать. Вы, говорят, живете в "шкловском доме"¹⁰¹. Подумайте, как легко сбежать вниз и увидеть Вас.
Я впала в чернейший мрак и тоскую, как глупое животное.
В Москву переехать я, очевидно, не смогу. Ответа нет, или его от меня скрывают, что очень глупо. Но дело не в этом.
Дело скорее во всем... "Всего" очень много, и у меня опять вульгарно обнажились нервы.
Работать я больше не буду. Зачем? Денег остается мало, потому что жизнь на таких началах (когда работаешь и нет ничего похожего на благоустроенный быт) стоит дороже, чем если сидеть в Тарусе. И стоит ли последние годы тратить на то, чтобы кого-то обучать фонетике или истории чужого языка?
Мне еще придется на днях делать на конференции языковедческий доклад, а все мои мысли за тысячи верст от языковеденья. Они скорее всего с Вами, и я очень чувствую Вас и очень по Вас тоскую.
Помните, Вы всегда говорили, что это чудо, что нам удалось встретиться. Действительно, ведь мы жили и выжили исключительно посредством такой простой пещи, как чудо. Может, будет еще чудо, и я успею приехать, когда Вы будете в Москве, или съездить к Вам на день в Ленинград. С середины мая я могу выкроить 2-3 дня на поездку.

[3 июля 1964. Москва]

Ануш, дружок!
Получили с Николаем Ивановичем Вашу телеграмму. Я хочу съездить дня на два в Ленинград. Вероятно, между 10 и 15-м.
У меня здесь много мелких дел. Много сижу в библиотеке, Боюсь, что мало что найду.
Мои уже на даче. Потом тоже поеду на дачу - устала.

Целую крепко.
Надя.

Получили Вы мою телеграмму?¹⁰²

[Б. д.]

Аничка! Помогите Вацлаву Данску - даите ему фотаграфии, где Вы с Осей. Они готовят издание ¹⁰³ - им нужно.
Очень Вас целую.

Надя.

Примечания

Публикация, вступительная заметка, подготовка
текста и комментарии Н.И. Крайневой