Об Анне Ахматовой: Стихи, эссе, воспоминания, письма /
Сост.: М.М. Кралин. - Л.: Лениздат, 1990. - С. 534-539.
Сост.: М.М. Кралин. - Л.: Лениздат, 1990. - С. 534-539.
27 января 1962 г.
Комарово
Дорогая Анна Андреевна!
В авторском примечании к "Поэме без героя" сказано:
"...Другие, в особенности женщины, считали, что "Поэма без героя" - измена какому-то прежнему "идеалу" и, что еще хуже, разоблачение моих давних стихов ("Четки"), которые они "так любят...".
А еще, - Вы говорили мне, что многие нынешние читателя (особенно читательницы) считают поэму "непонятной".
Мне хочется высказать Вам мои мысли по этому поводу, а заодно и по некоторым другим поводам.
Когда на днях Вы прочитали мне эту поэму, я слушал ее, знакомился с нею впервые, ибо совершенно не помню чтения Вами начала поэмы в Красной гостиной Союза писателей в январе 1941 года, хотя и был там в числе Ваших слушателей.
Облекаемые горными струями Вашего голоса, погружаясь в поэму, я ныне примечаю, что сложны, может быть, даже кому-то трудны для понимания Ваши мысли, Ваши чувства, но выражены они предельно простыми словами, а потому ничего непонятного в поэме нет.
Причины "непонятности" поэмы у разных людей, конечно, различны, но все они, по-моему, легко объяснимы. Поэма требует активного, а не пассивного восприятия, читая или слушая ее, надо д у м а т ь , а далеко не все на это способны.
Поэма одета в доспехи, защищающие наиболее уязвимые жизненные места от невежества. Нужна известная сумма знаний, чтобы все химические элементы, какие сочетаете Вы, вызывая нужные Вам реакции, сразу растворялись в сознании, а не воспринимались, как некое нерастворимое инородное тело.
Автором предполагается, что все, не объясненное в примечаниях, ведомо минимально подготовленным к путешествию в стихию поэзии людям. Но, может быть, это предположение в отношении иных нынешних читателей ошибочно? И далеко не всем, даже за долгие годы бесплотного обывательского существования, удается испить живую воду "вежества". Таким людям "Четки" еще кое-как понятны потому, что на "Четках" нет нагрузки отяжеленных десятилетиями раздумий, нет и синтеза многовековых и многонародных слоев всеевропейской духовной культуры. "Четки" созданы еще в двух измерениях. Третье только тогда прорастало, уходя в глубину лишь своими первыми, едва народившимися, как кристаллы, сантиметрами.
В этом (и только в этом) отношении их можно сравнить с "Романтическими цветами", автор которых томим щемящим и трепетным чувством влечения к неминуемому блаженству, но еще не погрузился в его пучину. И потому мир для него - только плоский портрет, еще не способный выйти из рамы, жарко и жадно припасть к нему, опьяненному и счастливому победителю. Долог путь от "Романтических цветов" до "Души и тела" и "Заблудившегося трамвая". Но еще дольше Ваш полет от "Вечера" и "Четок", то на крыльях "Белой стаи", то с поднятыми ураганным ветром семенами "Подорожника", к монументальной "Поэме без героя".
Третье измерение росло, направляемое остротой видения, формируемое жизненным опытом, питаемое постепенно возникавшей мудростью, все более глубинными и пестроцветными дивами чувств.
В простые слова уложился мир, раскинувшийся в трех широко и глубоко масштабных измерениях. Такой мир можно увидеть лишь высшим напряжением духовных сил, притом не днем (когда внимание рассеивается посторонними звуками, красками и любыми вторгающимися в умозрительную работу распылителями сознания), а только в ночи, - раскрывающей перед нами усыпанное звездами, бездонное мироздание. Пусть это небо - даже в четырех стенах:
Вот почему в поэме - не дневная Ахматова "Четок" и "Белой стаи" (хотя и в них уже есть случайные ночные видения проростков третьего измерения), а ночная Ахматова, переплавившая все бреды, все муки, все годы свои в исполинскую чудесно-прозрачную призму.
Три измерения - это ясный и чистый взгляд на мир, сквозь гигантский хрустально-призрачный куб. Мир сквозь него виден уже невесомым, очищенным до степени прозрачности от всяческой земной пыли. Взору, устремленному сквозь такой куб, оказалось доступно охватить в е с ь мир, весь наш ХХ век, всю духовную и эмоциональную жизнь эпохи. И на первом плане этой вселенской картины - уже личное пристрастие, личная любовь автора:
В этом частом, трудном, мучительном чередовании - грудной, только кажущийся слабым, а в действительности очень сильный голос поэта.
Николай Петрович Горбунов, некогда личный секретарь В.И. Ленина, позже организатор и начальник многотрудных высотных памирских экспедиций, коммунист, впоследствии, в 1938 году, погибший в ссылке, был, несомненно, человеком трезвым, не склонным ни к мистике, ни к фантасмагориям. Но он обладал романтической любовью к исследованию всего неведомого, неисследованного. И когда в 1938 году, упорный альпинист, он совершал труднейшее (были человеческие жертвы) первовосхождение на высочайшую в СССР горную вершину, - он, поднимаясь шаг за шагом, на высоте более 7000 метров над уровнем моря, был пленен необычайными впечатлениями, о которым сам мне вскоре, едва оставшись живым, рассказывал...
Кислорода в воздухе не хватало. Внезапно слух восходителя наполнился странными и неведомыми звуками неземной мелодии, и перед глазами возникли прозрачные фиолетовые кубы, они были звучащими, из них все было вокруг сделано, и весь мир теперь был виден только сквозь них, - справа, слева, впереди - страшные пропасти, череда за чередою за ними снежные, призрачные хребты, разделенные глубочайшими ущельями, с висячими ледниками по их черно-скалистым склонам, - так, до бесконечно-далекого горизонта... Это был тот же мир, о котором он догадывался по слитым воедино крупинкам прежде добытых знаний и представлений, и, однако, это был и совсем иной - страшный, но ничуть не пугающий, фантастический, но от дня рождения знакомый, удивительный, воодушевляющий до восторженного пренебрежения к самой смерти, мир... Земной, но и космический... Все в нем было живой реальностью и непререкаемой истиной, хотя всего этого ни сам исследователь, ни кто-либо на свете другой никогда не видел...
Такое можно увидеть, услышать и прочувствовать на трудно вообразимой и все же достигнутой страшной высоте, гордо пройдя труднейший и мучительный путь!
Я живо представляю себе Вашу поэму таким аметистово-фиолетовым, кристально прозрачным, полным музыкально-чистого звучания кубом, сквозь который весь хорошо знакомый мир видится правдивым, истинным, строго реалистическим, но преображенным силой вольного духа...
Я рад неделе общения с Вами, после стольких лет разнобережной жизни. Мне как-то отвычно было уже погружаться в эпоху поэзии начала века (изученную мною благодаря Вам), а потом в эпоху двадцатых годов (пережитых мною в частом и тесном духовном общении с Вами, облагородившем меня, определившем для меня многие принципы на всю последовавшую мою жизнь).
Отвычно: лесные чащи Акумы и Серого Оленя и даже лагуны Акумбалы (в моей неопытной рукой сделанной поэме 1928 года) утонули в глубинах "общей" истории. Я оказался занят всем на свете другим. Казалось, где-то - бесконечно далеко - и Вы (та, прежняя), - за водораздельным хребтом разных мироощущений и миропониманий.
Причина тому понятно: с 1930 года, с Памира, с путешествий моих, с захватившей меня всецело, но по-новому крылатой для меня, жизни, началось формирование моего нового мировоззрения.
Между мною и Вами появилась тектоническая трещина внутреннего, никогда мною не высказанного вслух, несогласия в отношении Вашем и в отношении моем к окружающей нас "современности".
Мне показалось, что Вы не поймете того, что по мере общения с тысячами различнейших людей, в различных социальных слоях населения (чего были лишены Вы) открывалось все шире мне, не переступите через трагизм и боль нанесенных Вам этим новым миром обид и не преодолеете давящую боль скорбь.
Но оказалось все иначе... Сила Ваша оказалась поистине удивительной. Вы нашли в себе мужество, волю и разум подчинить личное общему; Вы поняли в новом главное: в порой диком и страшном облике - животворный, способный к величайшему взлету - дух.
Огромное благородство, подвиг самоотверженности понадобились от Вас для этого и еще больший подвиг для того, чтобы, поняв это главное, перейти в иную эпоху, встретившую было Вас ураганным, противным ветром, - перейти, не потеряв себя, не изменив ни себе, ни единому принципу Человечности, ни родной России, той, которая во все времена и эпохи прошлого, настоящего и будущего - едина величием своего народа.
Не с покаянной (как многие лицемерно каявшиеся), а с гордо поднятой (потому что и не в чем Вам было каяться, - каяться надо было п е р е д В а м и) головой, свободная из свободных, смело и уверенно - как мусульманский праведник, по волоску пророка идущий над бездной в рай, - вошли Вы в эпоху новую... Вошли победительницей. Позади Вас остался висячий, качающийся под ногами, но прочный мост через мироздание - мост на пути из забвения в грядущее...
И потому - стихи Отечественной войны. Потому - признательность к Вам тех, кто сражался и умирал за Родину, побеждая врага. Потому - злобные вопли тех, кто был источен бациллой приспособленчества, предательского равнодушия, обывательского эгослужения и кое-чего еще.
Даже к Сфинксу наших времен, погрузившему когтистые лапы в опаленные его пристальным и загадочным взором пески бездыханных пустынь, - даже к этому Сфинксу, таинственно-жестокому, но запечатленному историей на тысячелетия, Вы сумели отнестись без предвзятости, сумели бесстрашно взглянуть ему прямо в глаза, с непоколебимой гордостью. И Сфинкс потупил глаза.
Это легко делать многим теперь, когда каменные его глаза закрыты навсегда, и все знают, что веки его никогда не поднимутся. А тогда1...
Я думаю, именно тогда Вы проникли в понимание всего - и ужасного и величественного.
Вот из нелицеприятного, гордого, мудрого проникновения в суть ужасного и величественного, характеризующего нашу поразительную и многообещающую эпоху, и родилась, как я полагаю, "Поэма без героя", и Вы, наверняка, хорошо знаете, что герой в этой поэме все-таки есть, этот герой - Россия.
Блок был бы рад Вашей поэме, она представилась бы ему близкой его духу. И рад ей был бы, по-иному, по-своему, чаровник слов Осип Мандельштам.
Прозрачно-фиолетовый куб, сквозь который Вы увидели ХХ век своей родной страны, облегает Вашу поэму своей хрустальной, неприступной чистотой навеки.
Она - такое же свидетельство нашего века, как трилобит или фузулина - свидетельства геологичеких эпох, еще не знавших на нашей планете - человека.
Она удивительно проста и ясна. В ней, повторяю, сложны и трудны мысли, но словесное выражение их отличается предельной отчетливостью.
Вот почему поэма понятна, а в будущем будет и общедоступна (я не боюсь второго смысла этого слова), близка всем, как стали в свое время общедоступны и близки всем творения Пушкина.
___________
1. По-видимому, здесь автор письма имеет в виду Сталина.
"...Другие, в особенности женщины, считали, что "Поэма без героя" - измена какому-то прежнему "идеалу" и, что еще хуже, разоблачение моих давних стихов ("Четки"), которые они "так любят...".
А еще, - Вы говорили мне, что многие нынешние читателя (особенно читательницы) считают поэму "непонятной".
Мне хочется высказать Вам мои мысли по этому поводу, а заодно и по некоторым другим поводам.
Когда на днях Вы прочитали мне эту поэму, я слушал ее, знакомился с нею впервые, ибо совершенно не помню чтения Вами начала поэмы в Красной гостиной Союза писателей в январе 1941 года, хотя и был там в числе Ваших слушателей.
Облекаемые горными струями Вашего голоса, погружаясь в поэму, я ныне примечаю, что сложны, может быть, даже кому-то трудны для понимания Ваши мысли, Ваши чувства, но выражены они предельно простыми словами, а потому ничего непонятного в поэме нет.
Причины "непонятности" поэмы у разных людей, конечно, различны, но все они, по-моему, легко объяснимы. Поэма требует активного, а не пассивного восприятия, читая или слушая ее, надо д у м а т ь , а далеко не все на это способны.
Поэма одета в доспехи, защищающие наиболее уязвимые жизненные места от невежества. Нужна известная сумма знаний, чтобы все химические элементы, какие сочетаете Вы, вызывая нужные Вам реакции, сразу растворялись в сознании, а не воспринимались, как некое нерастворимое инородное тело.
Автором предполагается, что все, не объясненное в примечаниях, ведомо минимально подготовленным к путешествию в стихию поэзии людям. Но, может быть, это предположение в отношении иных нынешних читателей ошибочно? И далеко не всем, даже за долгие годы бесплотного обывательского существования, удается испить живую воду "вежества". Таким людям "Четки" еще кое-как понятны потому, что на "Четках" нет нагрузки отяжеленных десятилетиями раздумий, нет и синтеза многовековых и многонародных слоев всеевропейской духовной культуры. "Четки" созданы еще в двух измерениях. Третье только тогда прорастало, уходя в глубину лишь своими первыми, едва народившимися, как кристаллы, сантиметрами.
В этом (и только в этом) отношении их можно сравнить с "Романтическими цветами", автор которых томим щемящим и трепетным чувством влечения к неминуемому блаженству, но еще не погрузился в его пучину. И потому мир для него - только плоский портрет, еще не способный выйти из рамы, жарко и жадно припасть к нему, опьяненному и счастливому победителю. Долог путь от "Романтических цветов" до "Души и тела" и "Заблудившегося трамвая". Но еще дольше Ваш полет от "Вечера" и "Четок", то на крыльях "Белой стаи", то с поднятыми ураганным ветром семенами "Подорожника", к монументальной "Поэме без героя".
Третье измерение росло, направляемое остротой видения, формируемое жизненным опытом, питаемое постепенно возникавшей мудростью, все более глубинными и пестроцветными дивами чувств.
В простые слова уложился мир, раскинувшийся в трех широко и глубоко масштабных измерениях. Такой мир можно увидеть лишь высшим напряжением духовных сил, притом не днем (когда внимание рассеивается посторонними звуками, красками и любыми вторгающимися в умозрительную работу распылителями сознания), а только в ночи, - раскрывающей перед нами усыпанное звездами, бездонное мироздание. Пусть это небо - даже в четырех стенах:
...Когда, Соломинка, ты спишь в огромной спальне(Цитирую на память, простите за вероятные неточности).
И видишь, чуткая, как нежен и высок,
Огромной тяжестью, что может быть печальней,
На веки чуткие спустился потолок...
Вот почему в поэме - не дневная Ахматова "Четок" и "Белой стаи" (хотя и в них уже есть случайные ночные видения проростков третьего измерения), а ночная Ахматова, переплавившая все бреды, все муки, все годы свои в исполинскую чудесно-прозрачную призму.
Три измерения - это ясный и чистый взгляд на мир, сквозь гигантский хрустально-призрачный куб. Мир сквозь него виден уже невесомым, очищенным до степени прозрачности от всяческой земной пыли. Взору, устремленному сквозь такой куб, оказалось доступно охватить в е с ь мир, весь наш ХХ век, всю духовную и эмоциональную жизнь эпохи. И на первом плане этой вселенской картины - уже личное пристрастие, личная любовь автора:
Это имя, как гром и как град,пронизанный ветром пятидесятилетнего ахматовского творческого лирического дыхания, в котором, как вдох и выдох, черные ночи чередуются с белыми.
Петербург, Петроград, Ленинград... -
В этом частом, трудном, мучительном чередовании - грудной, только кажущийся слабым, а в действительности очень сильный голос поэта.
Николай Петрович Горбунов, некогда личный секретарь В.И. Ленина, позже организатор и начальник многотрудных высотных памирских экспедиций, коммунист, впоследствии, в 1938 году, погибший в ссылке, был, несомненно, человеком трезвым, не склонным ни к мистике, ни к фантасмагориям. Но он обладал романтической любовью к исследованию всего неведомого, неисследованного. И когда в 1938 году, упорный альпинист, он совершал труднейшее (были человеческие жертвы) первовосхождение на высочайшую в СССР горную вершину, - он, поднимаясь шаг за шагом, на высоте более 7000 метров над уровнем моря, был пленен необычайными впечатлениями, о которым сам мне вскоре, едва оставшись живым, рассказывал...
Кислорода в воздухе не хватало. Внезапно слух восходителя наполнился странными и неведомыми звуками неземной мелодии, и перед глазами возникли прозрачные фиолетовые кубы, они были звучащими, из них все было вокруг сделано, и весь мир теперь был виден только сквозь них, - справа, слева, впереди - страшные пропасти, череда за чередою за ними снежные, призрачные хребты, разделенные глубочайшими ущельями, с висячими ледниками по их черно-скалистым склонам, - так, до бесконечно-далекого горизонта... Это был тот же мир, о котором он догадывался по слитым воедино крупинкам прежде добытых знаний и представлений, и, однако, это был и совсем иной - страшный, но ничуть не пугающий, фантастический, но от дня рождения знакомый, удивительный, воодушевляющий до восторженного пренебрежения к самой смерти, мир... Земной, но и космический... Все в нем было живой реальностью и непререкаемой истиной, хотя всего этого ни сам исследователь, ни кто-либо на свете другой никогда не видел...
Такое можно увидеть, услышать и прочувствовать на трудно вообразимой и все же достигнутой страшной высоте, гордо пройдя труднейший и мучительный путь!
Я живо представляю себе Вашу поэму таким аметистово-фиолетовым, кристально прозрачным, полным музыкально-чистого звучания кубом, сквозь который весь хорошо знакомый мир видится правдивым, истинным, строго реалистическим, но преображенным силой вольного духа...
Я рад неделе общения с Вами, после стольких лет разнобережной жизни. Мне как-то отвычно было уже погружаться в эпоху поэзии начала века (изученную мною благодаря Вам), а потом в эпоху двадцатых годов (пережитых мною в частом и тесном духовном общении с Вами, облагородившем меня, определившем для меня многие принципы на всю последовавшую мою жизнь).
Отвычно: лесные чащи Акумы и Серого Оленя и даже лагуны Акумбалы (в моей неопытной рукой сделанной поэме 1928 года) утонули в глубинах "общей" истории. Я оказался занят всем на свете другим. Казалось, где-то - бесконечно далеко - и Вы (та, прежняя), - за водораздельным хребтом разных мироощущений и миропониманий.
Причина тому понятно: с 1930 года, с Памира, с путешествий моих, с захватившей меня всецело, но по-новому крылатой для меня, жизни, началось формирование моего нового мировоззрения.
Между мною и Вами появилась тектоническая трещина внутреннего, никогда мною не высказанного вслух, несогласия в отношении Вашем и в отношении моем к окружающей нас "современности".
Мне показалось, что Вы не поймете того, что по мере общения с тысячами различнейших людей, в различных социальных слоях населения (чего были лишены Вы) открывалось все шире мне, не переступите через трагизм и боль нанесенных Вам этим новым миром обид и не преодолеете давящую боль скорбь.
Но оказалось все иначе... Сила Ваша оказалась поистине удивительной. Вы нашли в себе мужество, волю и разум подчинить личное общему; Вы поняли в новом главное: в порой диком и страшном облике - животворный, способный к величайшему взлету - дух.
Огромное благородство, подвиг самоотверженности понадобились от Вас для этого и еще больший подвиг для того, чтобы, поняв это главное, перейти в иную эпоху, встретившую было Вас ураганным, противным ветром, - перейти, не потеряв себя, не изменив ни себе, ни единому принципу Человечности, ни родной России, той, которая во все времена и эпохи прошлого, настоящего и будущего - едина величием своего народа.
Не с покаянной (как многие лицемерно каявшиеся), а с гордо поднятой (потому что и не в чем Вам было каяться, - каяться надо было п е р е д В а м и) головой, свободная из свободных, смело и уверенно - как мусульманский праведник, по волоску пророка идущий над бездной в рай, - вошли Вы в эпоху новую... Вошли победительницей. Позади Вас остался висячий, качающийся под ногами, но прочный мост через мироздание - мост на пути из забвения в грядущее...
И потому - стихи Отечественной войны. Потому - признательность к Вам тех, кто сражался и умирал за Родину, побеждая врага. Потому - злобные вопли тех, кто был источен бациллой приспособленчества, предательского равнодушия, обывательского эгослужения и кое-чего еще.
Даже к Сфинксу наших времен, погрузившему когтистые лапы в опаленные его пристальным и загадочным взором пески бездыханных пустынь, - даже к этому Сфинксу, таинственно-жестокому, но запечатленному историей на тысячелетия, Вы сумели отнестись без предвзятости, сумели бесстрашно взглянуть ему прямо в глаза, с непоколебимой гордостью. И Сфинкс потупил глаза.
Это легко делать многим теперь, когда каменные его глаза закрыты навсегда, и все знают, что веки его никогда не поднимутся. А тогда1...
Я думаю, именно тогда Вы проникли в понимание всего - и ужасного и величественного.
Вот из нелицеприятного, гордого, мудрого проникновения в суть ужасного и величественного, характеризующего нашу поразительную и многообещающую эпоху, и родилась, как я полагаю, "Поэма без героя", и Вы, наверняка, хорошо знаете, что герой в этой поэме все-таки есть, этот герой - Россия.
Блок был бы рад Вашей поэме, она представилась бы ему близкой его духу. И рад ей был бы, по-иному, по-своему, чаровник слов Осип Мандельштам.
Прозрачно-фиолетовый куб, сквозь который Вы увидели ХХ век своей родной страны, облегает Вашу поэму своей хрустальной, неприступной чистотой навеки.
Она - такое же свидетельство нашего века, как трилобит или фузулина - свидетельства геологичеких эпох, еще не знавших на нашей планете - человека.
Она удивительно проста и ясна. В ней, повторяю, сложны и трудны мысли, но словесное выражение их отличается предельной отчетливостью.
Вот почему поэма понятна, а в будущем будет и общедоступна (я не боюсь второго смысла этого слова), близка всем, как стали в свое время общедоступны и близки всем творения Пушкина.
___________
1. По-видимому, здесь автор письма имеет в виду Сталина.
|
|
|
|