Одним из почти безымянных собеседников Ахматовой последних семи лет ее жизни был Георгий Васильевич Глёкин (1915-1998), написавший воспоминания о ней, отдельные фрагменты из которых были опубликованы в ленинградском "Дне поэзии" за 1988 и 1989 годы; тексты его записок об Ахматовой хранятся теперь в государственных архивах. Их отличает одна, нечасто встречающаяся среди мемуаров, особенность: автор постоянно как бы самоустраняется, уходит в тень своего повествования, сознательно превращается в запомненные слова, в чужую интонацию, чтобы не оттягивать на себя внимания читателя; он последовательно выдерживает принцип - не красоваться на фоне чужого величия, но просветить, донести до всех свет, озаривший его жизнь (вспомним слова самой Ахматовой о мемуарах: "...себя надо давать как можно меньше"
1).
Глёкин держится несколько обособленно от окружения поэта; это связано с тем, что он мало общался с этим окружением и почти не входил в хитросплетения "придворных" отношений. Он писал о "великом чувстве", которое можно выразить так: "Я видел Ахматову!" - чувстве, осветившем его жизнь, и считал, что огромность и целостность этого восторга охватывает и всех без исключения близких ей людей, а потому роднит его с ними в общей мысли об Ахматовой.
В своем кругу Ахматова всегда хорошо говорила о Глёкине. Она называла его "Читеталем" - это было первое, что вспомнила о нем А.Г. Каминская, когда осенью 1988 года я впервые пришла к ней и И.Н. Пуниной по поводу сбора материала для ахматовской юбилейной выставки в Литературном музее (Москва), и, похоже, о нем пишут в своих мемуарах Н. Струве. Он рассказывает о встрече с Ахматовой в Париже в 1965 году: "…Анна Андреевна упомянула, что у нее имеется читатель номер 1, которому первому читаются ее произведения, но этого таинственного читателя она не назвала"2. Это косвенно подтверждается и бесхитростной записью в дневнике Глёкина: "Анна Андр<еевна> сказала, что у нее никогда еще не было такого читателя, как я, и что ей со мной так же интересно, как мне с ней". А вернувшись из поездки и встретившись с Глёкиным, она сказала: "А я в Париже вас вспоминала". В дневнике же Горгия Васильевича находим такую запись: "
4 апреля 1964 <…> А.А. просила меня написать ей писем: "я так давно не получала ваших писем…"
Что же за человек семь лет писал письма, которые любила получать Ахматова, размышлял над ее стихами как над самым главным в своей жизни, навещал ее в Москве и Ленинграде, провожал на вокзале, исполнял ее поручения, выносил ее гроб из морга института Склифосовского?
Он происходил из старой дворянской военной семьи - оба его деда воевали с турками, отец (военврач) прошел Финскую и Отечественную, на фронтах которой воевал и Георгий Васильевич. Биолог по образованию, он несколько лет преподавал в школах в московском пригороде, городе Бабушкине, в просторечии - в Лосинке, где жил с семьей с 1924 по 1967 год, а в 1950-е годы ушел в науку и занимался проблемами физиологии слуха в Акустическом институте им. Н.Н. Андреева АН СССР. В течение тридцати лет он был Ученым секретарем АКИНа и в этом качестве помог десяткам молодых и не очень молодых ученых защитить кандидатские и докторские диссертации (диссертация самого Глёкина была уничтожена по прямому приказанию Т.Д. Лысенко в 1940-е годы).
Всю жизнь он собирал библиотеку, увлекался философией, литературой, историей искусства, поэзией (в первую очередь русской); его дневниковые записи и оставшиеся после него заметки говорят о множестве неосуществленных исследований по теории и истории русской литературы. Жизнь постоянно сводила его не только с блестящими учеными - он начинал свою научную карьеру в лаборатории основоположника отечественной экспериментальной биологии Н.К. Кольцова, позже дружил с академиками Л.А. Орбели, Н.Н. Андреевыми и другими маститыми учеными, но и с замечательными поэтами: А. Ахматовой, Арс. Тарковским, В.А. Рождественским; в течение многих лет он переписывался с А.И. Векслер, А.С. Кушнером; в его архиве хранятся письма В.С. Шефнера, П.Г. Антокольского (он был для Глёкина не только одним из любимых поэтов, но и наставником студии Вахтангова, где Глёкин учился перед войной), В.А. Каверина, философа К.А. Свасьяна.
Он и сам всю жизнь писал стихи, и Ахматова, говоря о них, не прибегла к своим обычным "пластинкам" для разговоров со средними авторами; она сказала, что "они написаны о главное - о душе". Он щедро делился своими обширными знаниями и соображениями о русской культуре с друзьями, заходившими "на огонек"; и в его кабинете в старом доме на Ярославском шоссе не смолкали споры об искусстве и жизни (время, конец 1950-х - начало 1960-х годов, располагало!), звучали стихи Ахматовой, Мандельштама, Гумилева, Цветаевой, Волошина…
Г.В. Глёкин был из тех людей, которые, вбирая в себя свое время, сами становятся неотъемлемой его частью, тем добротным фоном эпохи, на котором ярче видны осенившие ее крупные фигуры отечественной истории и культуры. Он был для Ахматовой
умным читателем и потому должен остаться в сфере отечественного ахматоведения.
Письма публикуются по автографам из собрания Отдела рукописей Российской национальной библиотеки (Ф. 1073. № 768).
1. Анна Ахматова. Сочинения. В. 2-х тт. Составление, подготовка текстов, комментарии В.А. Черных, Э.Г. Герштейн, Л.А. Мандрыкиной, Н.Н. Глен. М., Художественная литература, 1986, т. 2, с. 253. вверх
2. Н. Струве Восемь часов с Ахматовой // Звезда, 1989, № 6, с. 125.
вверх
1
<Без даты; предположительно - середина сентября 1959>
Если бы я был ученым литературоведом, вроде Ю.Н. Тынянова, я наверняка бы знал твердо, что пленяет, что захватывает меня в Ваших стихах, Анна Андреевна.
Если бы я был мечтателем и любил бы перебирать - наподобие пушкинского скупого рыцаря - драгоценности, накопившиеся в сундуках, если бы я, как К.Г. Паустовский, умел лакировать старые и верные полотна, я [нрзб. -
Н.Г.] бы обязательно попытался рассказать Вам, какой радостной становится моя жизнь от Ваших стихов.
Я не умею ни говорить красивых слов, ни писать ученых статей. Поэтому мне остается одно - попытаться выразить в самых примитивных словах свои ощущения от чтенья Ваших стихов и статей о Пушкине.
Прежде всего, я ощущаю редкостную правдивость всего, Вами написанного. Я верю безусловно любому Вашему слову - верю, так сказать, во всех планах стихотворения, верю в буквальный и во все переносные смыслы стихотворения. Я даже могу не согласиться с чем-нибудь, Вами сказанным3, но не могу не верить. Это - первое ощущение. Даже у Мандельштама я не всему верю, хотя мог бы сказать, что ему и Тютчеву тоже, в общем, верю без каких бы то ни было натяжек.
Я верю Вашим стихам прежде всего потому, что они - живая, одухотворенная человеческая речь. Ни одно из них нельзя упрекнуть в парадности и нарочитости. Во-вторых, каждый из них целиком рожден Вами: все слова - только Ваши слова, и, хоть это все самые простые и обыкновенные слова, все они сверкают такой великой красотой, такой невероятной обаятельностью, что не верить им можно, только пройдя основательную школу неверья самому себе. Всякий же искренний с собой человек не может не верить.
Второе ощущение - это праздничность. Искусство - всегда праздник, как бы трагично ни было его содержание. Искусство всегда серьезно, как бы весело ни было его содержание. Но именно само искусство, а не тенденции его, не его техника, не материал, из которого искусство создает. Но чаще всего эта праздничная серьезность остается только теоретическим тезисом, а на деле серьезность обуславливается тенденциозностью, а праздничность - виртуозной техникой, мастерством. Ваши стихи всегда глубоко-содержательны. Техника Ваша - совершенно. Материал - русский разговорный язык - послушен Вам безукоризненно. Но не первое, не второе и не третье превращают написанное Вам в чудо - именно чудо, другого слова я не подберу!
Что же делает Вашу поэзию чудом?
Этого я не знаю.
Мне думается, что этого и никому знать не дано. В чудеса можно только верить. Я убедился на собственном опыте, что всякая попытка понять чудо - бесплодна. "Хищный глазомер простого столяра"4 может создать красоту. Богатство жизненных впечатлений - богатство поэтических образов. Благородный строй мыслей - благородную тенденцию.
Чудо может создать только избранник. Много званных. Мало избранных. Таких избранных в русской поэзии двое-трое. Пушкин. Ахматова. Может быть, Блок. Очень близки к ним Тютчев, Анненский и особенно - Мандельштам. Эти трое - у самой грани и не перешли ее по разных и от них самих зависящим причинам. Мандельштам слишком много придавал значение гетерономным5 сужденьям и оценкам. Тютчев - не был уверен в том, что он поэт. Анненский слишком был увлечен техникой
6.
Третье ощущение, которое испытываешь, читая Ваши книги, - новизна. Ничего подобного еще в русской поэзии не было. Единственный источник всего написанного Вами - Вы. Ни литературная традиция близких и дорогих Вам писателей, поэтов, художников и музыкантов, ни гетерономные суждения акмеизма, ни, тем более, внеэстетические нормы - ничто не связывает свободного Вашего дара. Есть у Вас стихотворение, которое называется "Подражание Анненскому". Так вот, это "подражание" - в сущности [совершенно] (зачеркнуто автором письма -
Н.Г.) не оправдывает своего названия - это, совершенно Ваше, стихотворение показывает, насколько чуждо Вам перепевание с чужого голоса. Все, что сделано Вашими руками, не включает в себя ни малейшей доли компиляции.
И - снова чудо! - стихи Ваши органически слиты с русской поэзией. Они ее существеннейшая часть, они рождены не отдельными ее устремлениями, а всем ее ходом, всем ее широчайшим разливом. Глубокое дыхание, уверенных полет русского стиха так же живо характеризует Ваши книги, как книги Пушкина.
Полнозвучность, неяркая, но необычайно насыщенная светом гамма красок, гармония архитектоники стиха - вот четвертое ощущение от (зачеркнуто автором письма. -
Н.Г.) Вашей поэзии. Именно световое ощущение, игры оттенков, сплетения, сложения и распаденья по спектрам лучей - вот физическое ощущение от Ваших стихов. И, конечно, - музыка. Не о музыкальности стиха тут речь, не о гармоническом звучании его, - а именно об ощущении только что прослушанной мелодии, только что услышанного аккорда, которое каждый раз возникает, когда слушаешь или читаешь Ваши стихи.
И, возвращаясь снова к аналогии с живописью - или вообще к зрительным ощущениям, хочется еще раз сказать, что красочное ощущение от Вашей поэзии насыщено воздухом и светом, как в картинах импрессионистов. И вновь противоположность - сейчас я подумал, что есть в Ваших стихах что-то от прерафаэлитов, от Данте Габриэля Россетти7.
Не знаю - правильно ли вообще сравнивать стихи и картины. Есть в этих сравнениях какое-то придуманное, искусственное облегчение задачи.
Вообще - правомерно ли какое бы то ни было сравнение в поэзии? Можно ли сравнивать одного поэта с другим?
Чем больше я об этом думаю, тем больше сомневаюсь в этом. Ведь в поэте важно не то, чем он похож на других или чем от других отличается. Важна автономная ценность8, важно то, что создано отдельной, отличной от всего мира личностью. А тут не могут помочь никакие сравнения. Стихотворение как гора, как лес - хорошо само по себе, независимо ни от чего, кроме себя самого.
Я попытался записать здесь какой-то кусок своих - почти непрерывных и далеко не всегда определенных мыслей о Вас.
Не могу сказать, чтобы это мне удалось полностью и точно так, как думается. Ибо поэзия Ваша - действительное чудо.
И это ощущение чудесного есть основное, что я [ощущаю] (зачеркнуто автором письма -
Н.Г.) испытываю, слушая Вас или читая Ваши стихи.
Письмо написано во время очередного пребывания Ахматовой в Москве. "12 сентября <19>59. Анна Андреевна приехала уже давно…" (Л.К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. М.: Согласие, 1997, т. II. с. 360). Это подтверждается и телеграммой из Москвы, отправленной Глёкину 18 августа 1959 г. в 15.30: "Благодарю поздравление позвоните на Ордынку Ахматова" (собрание Н.Г. Гончаровой). Возможно, это ответ на запоздалое поздравление с днем рождения (в 1959 г. Глёкин мог не знать точной даты). Конец письма, очевидно, утрачен, оно не имеет ни даты, ни подписи. Время его написания можно приблизительно определить по дневнику (там же): "15.IX.<1959>. Все эти дни думал об Анне Ахматовой и пытался записать свои мысли… Вот примерно, что написалось об Ахматовой: 1) Сравнивать одного художника с другим неправильно. Художник - создатель автономных ценностей и его произведения довлеют себе. К Ахматовой, Пушкину, Тютчеву, Анненскому и Мандельштаму (возможно, еще к Хлебникову) это особенно применимо. 2) Ощущения при чтении Ахматовой: прежде всего впечатление чуда: слова все самые будничные, разговорные, простые. А создается впечатление ослепительного света, праздничности, подъема. Затем - новизна. Никогда ничего подобного в русской поэзии не было. Затем - правдивость. Ничего для позы, ничего для красоты. Много званных - мало избранных. Пушкин, Ахматова. Может быть, Блок, Мандельштам рядом". Дневниковая запись представляет собой краткий конспект письма-статьи, что подтверждает нашу предположительную датировку, однако на конверте письма в собрании ОР РНБ стоят почтовый штемпель: "29.II.60", конверт подписан рукой не Г.В., а его отца, Василия Ивановича Глёкина, в доме которого на Ярославском шоссе в течение многих лет жила семья Г.В. Глёкина; история посылки письма неясна. Высказанные в письме мысли легли в основу задуманной Глёкиным, но так и не написанной книги "Ахматовская легенда".
3. Об одном таком случае "несогласия" см.: Г.В. Глёкин. Из записок о встречах с Анной Ахматовой // День поэзии. Л., 1989, с. 250. вверх
4. О. Мандельштам. "Адмиралтейство": "Он учит красота не прихоть полубога, / А хищный глазомер простого столяра". вверх
5. Термин восходит к понятиям "автономной" (независимой от каких-либо внешних условий, интересов и целей и "гетерономной" (основанной на началах, взятых из других сфер общественной жизни) этик, введенным Кантом ("Критика практического разума", 1788) и развитым неокантианцами (см., напр.: Б. Христиансен. Философия искусств. СПб., Шиповник, 1911, с. 25: "Всякий закон, данный извне произволом, принуждением, привычкой, воспитанием и проч., никогда не станет для него (человека - Н.Г.) непосредственно ощущаемой и категорически значимой ценностью". вверх
6. Ср. дневниковую запись от 5.XII.1959: "А я все думаю о путях преемственности в русской поэзии. Совершенно очевидно одно - центр, несущий на себе всю о стальную русскую поэзию - Пушкин. Какие-то системы - зависимые от него, но достаточно самостоятельные - 1. Баратынский, Тютчев, Анненский, Ахматова, Мандельштам, Кедрин; 2. Лермонтов, Некрасов и гражданская поэзия, Блок; 3. Языков, Пастернак и Маяковский… Как звено, связывающее лермонтовско-тютчевский поэтический континуум - мой Всеволод Александрович (Рождественский. - Н.Г.)". вверх
7. Пик увлечения Глёкина прерафаэлитами и, в частности, английским художником и поэтов Данте Габриэлем Россетти (1828-1882) пришелся на более ранние годы, но 17.IX.1959 г. он пишет: "Сейчас передо мной лежит репродукция с давно любимой моей "Монны Помонны" (одна из работа Россетти - Н.Г.)… В 1909 году (или немного раньше) молодой Н.С. Гумилев прислал в Киев, девушке, которая буквально сводила его с ума, от которой он пытался сбежать в Африку (не совсем точно - в Африку Гумилев "сбежал" уже после свадьбы. - Н.Г.) - Ане Горенко - издание Россетти, потому что ему казалось, что она похожа на "Монну".
Есть что-то неуловимое в облике Анны Андреевны - даже теперь, когда ей 70 лет - что неудержимо сближает ее с героиней картин Россетти. Я не берусь анализировать это. Знаю только, что из всего моего увлечения прерафаэлизмом у меня осталось только несколько картин Россетти и Берн-Джонса. Все остальное - Миллес, Уотс - все стало мне глубоко безразлично.
Ахматова и Россетти.
Анна Андр<еевна>, м<ежду> п<рочим>, обратила мое внимание на то, что в модернизме очень часто повторяется облик женщин Россетти (для "Монны Помоны" и многих других картин Россетти позировала его натурщица и идеальная возлюбленная, жена его друга Джейн Моррис - Н.Г.). И что-то неуловимое через женщин Россетти сближает облик Ахматовой и моей великой любви - Ирины (Ирина Николаевна, жена Глёкина - Н.Г.)". вверх
8. Мысль об "автономности" творческого сознания, почерпнутая из философии искусства Б. Христиансена, относится к излюбленным мыслям Глёкина. "Ценности, которые заложены в глубине человеческого существа, должны быть значимыми для него безусловно, поскольку он ощущает их, он не может отказаться от их признания; они обладают для человека категорическою значимостью" (Б. Христиансен. Указ. соч., с. 25). вверх
2
16.XII.<19>59
Глубокоуважаемая Анна Андреевна!
От Вар<вары> Вик<торовны> Шк<ловской>9 узнал, что книга Ваша окончательно утверждена и что издана она будет в Ленинграде
10. Это и радует, и печалит. Радует - т.к. книга, столь нужная русской поэзии, которую многие уже и не ждали - все-таки будет! И грустно думать, что это привяжет Вас к Ленинграду. А мне очень недостает Вас!
В сумбуре нашей московской академической жизни постоянно вспоминаются спокойные Ваши глаза, Ваша улыбка, Ваш голос. Мне выпало великое и, вероятно, незаслуженное счастье - говорить с Вами, Видеть Вас, слышать, как Вы читаете стихи. И вся моя жизнь подчинена - теперь сильнее, чем когда бы то ни было - великому чувству, которое можно выразить так: "Я видел Ахматову!" Такое несказанно освещает, обогащает жизнь!
Поэму я постоянно перечитываю11, постоянно нахожу в ней все новые и новые повороты, с которых открывается такой великолепный вид, такой грандиозный ландшафт, что снова и снова захватывает дух. Удивительное свойство вообще Ваших стихов - при каждой новой встрече они новые - особенно сильно в Поэме. Вот почему всегда Ваши стихи, как и стихи Пушкина, ощущаю совершенно живыми, живущими вне меня, существами. И это уже, конечно, не от акмеизма, а от Вас самой. Впрочем, тут оговорка: только акмеизм, т.е. освобождение стиха от всяческой посторонней нагрузки, мог проложить дорогу Вашим стихам. Если Ваша поэзия - Прометей, несущий людям, живой огонь, то акмеизм, как Геракл, сбивает с нее оковы всяческих "измов". В том числе "символизма", державшего в плену
всю (подчеркнуто автором письма. -
Н.Г.) жизнь Блока. Иногда "акмеизм" представляется мне вольным ветром, принесенным Ник<олаем> Степ<ановичем> с берегов Нигера.
У меня на столе лежит книжка стихов гр. В. Комаровского (1913)12. Я помню, что однажды услыхал это имя от Вас, и каким-то образом оно ассоциируется у меня с Поэмой
13. Стихи хорошие, и хоть они, в сущности, очень грустные, чтение их доставляет радость. Таково свойство настоящего L'Art poetique…
Et tout le reste est litterature!
14
Ваш
Глёкин
Судя по нумерации листов в фонде Ахматовой в РНБ, к этому письму относится также и отрывочная приписка, сделанная на отдельном листке и неоконченная, может быть, попавшая в письмо случайно. Листы письма в архиве пронумерованы: 16-17, приписка находится на л. 18, а л. 19 - конверт с почтовым штемпелем "17.XII.59". Текст приписки: "Ретроспективно оценивая акмеизм, я не могу удержаться от соблазна поискать в прошлом его предтеч. В строгом смысле слова предтеч у акмеистов не было. Из творчества Тютчева и Анненского нельзя вывести акмеизм, нельзя его предсказать по их стихам. И, однако - если читать Тютчева и Анненского после Мандельштамма и Ахматовой, понимаешь, что эти - такие непохожие друг на друга поэты - как-то причастны к акмеизму".
9. В.В. Шкловская-Корди, дочь писателя В.Б. Шкловского, работала с Г.В. Глекиным в Акустическом институте, познакомила его с Ахматовой. вверх
10. Речь идет о начале подготовки к печати сборника Ахматовой "Стихотворения" (1961). вверх
11. Машинописный текст "Поэмы без героя" Ахматова подарила Глекину во время его ноябрьской командировки в Ленинград, о чем имеется запись в дневнике: "30.XI.<1959>. …Анна Андреевна подарила мне текст своей великолепной "Поэмы без героя" - на голубой бумаге" (собрание Н.Г. Гончаровой). На последней странице с подписью поэта напечатано: "18 ноября 1959 в Ленинграде. Ахматова. Текст поэмы окончательный - ни добавлений, ни сокращений не предвидится". тем не менее уже очень скоро начались вставки в текст, которые либо сообщались Ахматовой Глекину при встречах, либо передавались ему через знакомых (В.В. Шкловскую, Н.Я. Мандельштам). Вариант "Поэмы" из собрания Глекина с внесенными в н его позже вставками был опубликован в кн.: "Анна Ахматова. Путем всея земли. Сост. Н.В. Королева, Н.Г. Гончарова. М., Панорама, 1996. вверх
12. Василий Алексеевич Комаровский (1881-1914) - поэта, автор книги стихов "Первая пристань" (СПб, 1913). В библиотеке Глекина была неполная машинописная копия этой книги. вверх
13. В "Записных книжках Анны Ахматовой" (М.-Турин, 1996) Комаровский упоминается часто в связи с "Поэмой без героя": Ахматову раздражали домыслы о "Поэме", например: "Из всех диких, смешных и нелепых толков о поэме меня всего больше позабавило предположение, что мальчик-драгун - это поэт В.А. Комаровский…" (с. 144) и далее еще резче: "Вздор о Комаровском" (с. 172). Очевидно, в разговоре о "Поэме без героя" с Глекиным в ноябре 1959 г. проскользнуло опровержение этой версии. вверх
14. "Все прочее - литература" (фр.). Заключительная строка стихотворения П. Верлена "Искусство поэзии" ("Art poetique", 1874) . вверх
3
4.IV.<19>64
Глубокоуважаемая Анна Андреевна!
Вот я только что вернулся от Вас и всю дорогу думал о Вас, думаю неотрывно - знаю, что не бывало в моей жизни - особенно за последние 6-7 лет такого дня, когда бы не думалось о Вас, о великой, о трагической и такой трудной судьбе Вашей.
И, может быть, именно поэтому так звучат для меня Ваши 9 страниц об Амедео Модильяни15…
Далекий, такой неизвестный мне Париж. Молодая женщина, еще вовсе недавно бывшая "приморской девчонкой", и смуглый, с золотыми глазами, ни на кого в мире не похожий юноша… Еще не написаны книги, еще нет и в помине картин - тез картин, которыми нынче гордятся знаменитейшие музеи…
Это картина такой потрясающей ясности, что мне не верится, вовсе не верится, что меня тогда не только в Париже (в Люксембургском саду, где они (подчеркнуто автором письма - Н.Г.) сидят не на платных стульях, а на скамейке), но и вообще на свете белом не было. Ведь это все условности! Я был, вполне реально был тогда в Париже. Видел автора "Яшмовой трости"16 с бутоньеркой в петлице корректного сюртука… Живая жизнь - "сегодня-здесь" исчезает, в туман расплывается рядом с великой действительностью искусства.
Это тугое, напряженное существование слов, в Ваших стихах и Вашей прозе равно. Какое это чудо! Глубина - отнюдь не глубокомысленное мудрствование, не лукавство мысли, а реальное, животворящее ощущение физической глубины - вот что поражает в Вашей прозе.
И как все это просто. И как сложно.
Я мало знаю Модильяни. Он мне, в сущности, во много чужд, хоть я люблю Врубеля и Чюрляниса, а не Серова и Поленова… Но тот, почти нищей мальчик, в далеком парижском саду читающий Верлена - он мне близок - он мой, он часть моей жизни. Это сделали Ваши 9 страниц. Так же, как близка мне "Путаница-Психея", как близка мне та, у "ослепшей кирпичной стены", та, что "сжала руки под темной вуалью", и та, что бродит там, где "ходят маки в красных шляпах"17 - такова воля искусства, расталкивающего плечами призраки ("сегодня-здесь") обыденной реальной жизни и врывающегося в человека беспощадно.
Но в этой беспощадности - счастье. В этой боли - радость. Вот почему нет соперников у Вас - может быть, только Солженицын - и то не во всем. (Это я вспомнил наш разговор о толках и кривотолках "там"18).
Простите сумбурность письма. Может быть, все-таки немножко мне удалось выразить то, чем все время полна моя душа.
Не болейте, дорогая, дорогая наша Анна Андреевна. И берегите себя - подумайте о нас.
Мой нижайшей поклон Маргарите Иосифовне и ее домочадцам19.
Вечно Ваш
Глёкин.
Ахматова уехала в начале июня 1963 г. из Москвы в Ленинград, а затем в Комарово. В сентябре 1963 г. Глекин посетил ее там во время совей командировки: "29.IX.<19>63. Она (ахматова - Н.Г.) читала мне новые стихи... Что за стихи! как она выжимает из ничего, из воздуха?.. Это целый цикл - "Полночные стихи"…" В Москву Ахматова вернулась только в ноябре 1963 г. и прожила у разных знакомых до конца июня 1964 г. Глекин регулярно навещал ее у Западовых, Н.Л. Шенгели, Ардовых, М.И. Алигер, опять у Ардовых, Л.Д. Большинцовой и снова у Ардовых… Все это время было заполнено до отказа работой - вместе с Л.К. Чуковской Ахматвоа составляла новый вариант "Бега времени" (взамен "зарезанного" рецензией Книпович. См.: Н.Г. Гончарова. "Фаты либелей" Анны Ахматовой. М.-СПб., РГБ - Летний сад. 2000) - и хлопотами по поводу травил И. Бродского.
Глекин посещал "королеву" реже, чем обычно и чем хотелось бы: "1.XII.<1963>. На душе нехорошо - так всегда бывает, когда Анна Андреевна в Москве, а я долго у нее не был. С другой стороны - боюсь надоесть…" К тому же в это время он переживал тяжелую полосу, связанную с проблемами на работе и дома, куда после развода с мужем переселились сестра и племянница Г.В., что в силу непростых отношений с ними осложнило жизнь Глекиных. Он пишет в дневнике: "21.XII.<1963>. Может быть - даже наверняка - я буду горько сожалеть об этом, но сейчас, по правде говоря, мне не хочется видеть ин Анну Андреевну, ни Всеволода Александровича, ни звонить Озерову. Трудно сказать, в чем туту дело - м.б., просто устал, м.б., вся институтская (отвратительная) сумятица последних дней и домашние неурядицы (еле видные, но злые, как заноза) привели меня в такое странное состояние, м.б., чтение дневников А. Блока, а, м.б., я просто старею…"
Созвучным было и душевное состояние Ахматовой. В день написания письма Глекин записал: "4.IV.<1964>. "Если бы только кто знал, как мне грустно, как мне скучно жить!" - сказала вдруг сегодня Анна Андреевна…
Сознание великости этой старой женщины, ощущение великой трагической жизни, самый конец <которой> проходит сейчас у меня на глазах… И как же я люблю это широкоскулое лицо, этот нос с горбинкой, этот дряблый старушечий рот, эти мягкие руки. И эти серые, такие добрые, такие печальные глаза…" И в конец записи, уже приводившейся в нашей вступительной заметке: "А.А. просила меня написать ей письмо: "Я так давно не получала ваших писем…"; очевидно, это и объясняет факт написания письма между достаточно регулярными московскими встречами.
15. О прозе, посвященной Модильяни, Глекин знал еще раньше, чем получил от Ахматовой в марте 1964 г., т.е. вскоре после окончания работы над текстом, экземпляр очерка. 18.II.1964 г. он записал: "Анна Андреевна написала великолепные шесть страниц воспоминаний о Модильяни… В воспоминаниях о Модильяни, которые будут опубликованы в журнале "Европа" есть Люксембургский сад под дождем, Монмартр, настоящий Париж Верлена и Бодлера, затянутый в сюртук господин - Анри де Ренье, сияющие глаза того, кто потом, уничтоженный гашишем и вином, стал "чудовищем, страшным, темным, безобразным…". Но эти воспоминания звучат как стихи, и, в сущности, это - поэма Парижа…" Глекин всю жизнь страстно мечтал побывать в Париже, топографию которого по книгам он знал не хуже московской, однако этой мечте не суждено было сбыться. Воспоминания о Модильяни действительно впервые были опубликованы в переводе на итальянский в журнале "L'Europa Letteraria", Рим, 1964, вып. II. вверх
16. Французский писатель Анди де Ренье (1864-1936). вверх
17. Образы поэм и стихов Ахматовой: "Путаница-Психея" ("Поэма без героя"); неточная цитата из "Реквиема", в тексте - "под красною ослепшею стеной"); стих. "Сжала руки под темной вуалью…"; стих. "Под Коломной" ("Где на четырех высоких липах…"). вверх
18. Запись в дневнике от 4.IV.1964 г. объясняет это замечание: "В эмигрантских "Новом русском слове" и "Русских [ведомостях] новостях" статьи об Анне Андреевне, причем в "Слове" - о "Реквиеме" - прекрасная статья. Там рассказывается, между прочим, о том, как к Ахматовой в <19>34 году пришел юноша - Иван Елагин, ставший ныне звездой 1-й величины на эмигрантском небе. вверх
19. С 20-х чисел марта по середину апреля 1964 г. Ахматова жила у поэтессы М.И. Алигер. вверх
4
20.VIII.<19>64
Глубокоуважаемая Анна Андреевна!
Я только что вернулся из Крыма, точнее, из Севастополя, где провел с семьей немножко больше месяца.
Обстоятельства сложились так, что мы поселились в тех местах, которые так плотно вошли в Вашу поэзию; мы жили на самом берегу Песчаной бухты20 при основании Гераклейского полуострова - прямо перед нашим окном - плоский, каменистый полуостров, отделяющий нашу бухту от Стрелецкой, за нами - серые руины Херсонеса…
Нет "смуглых глав херсонесского храма"21, нет "монаха у ворот Херсонеса", который упрекнул бы нас в том, что мы бродим ночью, нет хутора в Южной балке. Остались камни - те самые камни, на которых Вы были "дерзкой, злой и веселой", осталось море, остались полынь и ветер, остались чайки и песок, в который Вы зарывали желтое платье, "чтобы ветер не сдул, не унес бродяга" - бродяг тоже нет тут теперь.
Осталась Ваша поэзия…
…Последняя с морем разорвана связь
22.
Нет, нет, дорогая Анна Андреевна, - связь стихов Ваших, вечная, мудрая, глубоко живая связь Вашей Музы с шелестом гальки и соленым ветром, с камнями и солнцем Херсонеса никогда не оборвется.
Суровая, четкая, такая эллинская по своему духу красота Гераклеи не только вошла в самую жизнь Вашей поэзии, но и впитала в себя все обаяние Ваших стихов.
Всегда моя жизнь была наполнена моим глубочайшим пристрастием к Вашим книгам. Самое святое, самое высокое для меня - строчки, написанные Вашей рукой. И вот тут, вблизи Ваших, так живо, так остро Ваших берегов, я - пятидесятилетний человек - вновь испытал из самой потаенной глубины души идущие слезы, которые испытал тридцать лет назад, впервые читая "У самого моря".
Со мной там, в Херсонесе, почти не было книг - белоснежный Ваш сборник23, стихи Осипа Эмильевича и "Одиссея". И каким духовным счастьем, какой немыслимой красотой открылись мне эти книги тут. И особенно близка стала мне мысль Иннокентия Федоровича Анненского о том, что в современной - во всякой "современной" - поэзии особенно живо, особенно богато все то, что непосредственно связано с началом всех начал - эллинским миром
24. Здесь, "над мертвой пустынной Корсунью" я ощутил особенно четко, как богата Ваша поэзия, я бы сказал, глубинными античными течениями. Непосредственно, внешне этого уловить и понять нельзя. Эллинский дух незримо живет в Ваших стихах, как шум моря живет в гекзаметрах Одиссеи. Нет, не разорвана навеки связь Ваше Музы - милой гостью и дудочкой в руке
25 - с морем.
Овеянная Вашим именем Корсунь, место, откуда пошла в Русс эллинская ясность, - это Ваша страна, такая же, как и Царское Село.
Таврида и Царское Село - подлинные и единственные колыбели русской поэзии26.
Простите, дорогая Анна Андреевна, излишнюю для моих лет эмоциональность этого письма: "еже писах - писах", а если бы попробовал переписывать - получилось бы фальшиво.
Я давно ничего о Вас не знаю и колеблюсь - куда адресовать. Для верности пишу на ленинградский адрес.
Мой сердечный поклон Ирине Николаевне и Ане27. Мои - Ирина, Нина (дочь) и Таня (племянница) также просят кланяться Вам.
Ваш
Глекин.
С июля до конца ноября 1964 г., когда Ахматова на несколько дней приехала в Москву по дороге в Италию, она жила в Ленинграде и Комарове. В дневнике Г.В. Глекина почти нет записей за 1964 г., что связано с его тяжелым моральным состоянием: "25.IV.<1964>. У меня - точно из меня все вынуто - совершенно пусто. Я очень, очень устал. Был в Питере на идиотическом совещании. Бродил по родному Питеру… Заканчиваю тетрадь тем же именем, которым начал: Анна Андреевна усталая, но бодрая, сказала: Слава для меня всегда поворачивалась теневыми сторонами: у других - виллы "Черный лебедь", довольство, покой, а у меня сплошная и утомительная ахматовка, и, кроме того, мне негде жить", - Да, великий русский поэт Анна Ахматова, в сущности, просто бездомная и больная старуха. О да! Окруженная славой - потом почитателей…"
Летом 1964 г. семья Глекиных провела полтора месяца в Севастополе у подруги И.Н. Глекиной, в новом, только начавшем тогда застраиваться районе рядом с Песочной бухтой и Херсонесом. Севастопольских впечатлений хватило надолго: уже много позже, проводив Ахматову в Сицилию за премией "Этна Таормина", Г.В. Глекин записал в дневнике: "1.XII.<19>64. Летние впечатления - море, Херсонес, горы, ахматовский Крым - бухты Песочная и Стрелецкая, гриновский Крым - Зурбаган - Севастополь - все это подспудно живет в душе…"
20. Описка Глекина. Дом, где жили Глекины, стоит так, что Песочная бухта видна с балкона как на ладони. Справа между домом и бухтой - здание санатория. В дневниковой записи от 11.I.1970 г., посвященной знакомству Глекина с собирательницей М.А. Торбин, благодаря которой начала формироваться его коллекция переснимков Ахматовой, людей и мест, с ней связанных, - находится такая помета по поводу вида Песочной бухты в 1910-х гг., полученного от нее: "Выяснил, что дача Шмидта, где жила Анна Андреевна в Севастополе, это и есть санаторий, в двух шагах от которого мы жили… На фото сохранился даже камень, по которому сейчас проходит решетка, отделяющая наш пляж от военного (пляжа Военно-морского училища. - Н.Г.)". вверх
21. Здесь и далее - цитаты из поэмы Ахматовой "У самого моря". На месте древнего Херсонеса, там, где была крещальня, в которой принял христианство завоевавший Корсунь (славянское название Херсонеса) киевский князь Владимир, с 1860-х гг. стоял монастырь. Здания его в советское время частично были уничтожены, частично их приспособили под нужды Херсонесского музея. Центральный храм во имя св. кн. Владимира сильно пострадал в Отечественную войну и в 1964 г. еще не был отреставрирован. вверх
22. Цитата из "Реквиема". вверх
23. Анна Ахматова. Стихотворения. М., 1961. вверх
24. Статья Анненского "Античная трагедия" завершается так: "Нельзя закрывать глаз и на то обстоятельство, что античная трагедия давно уже понемногу овладевает желаниями современного зрителя… Все мы хотим на сцене прежде всего красоты, но не статурной и не декоративной, а красоты как таинственной силы, которая освобождает нас от тумана и паутин жизни и дает возможность на минуту прозреть несозерцаемое, словом, красоты музыкальной, а эта-то именно красота и составляла идеал античной трагедии, именно она своими блестками и сделала драму эллинов великой и бессмертной" (Мир Божий, 1902, ноябрь, с. 41). вверх
25. Цитата из стих. "Муза" (1924). вверх
26. Сближая Тавриду и Царское Село, Глекин имеет в виду не только Ахматову, но и Пушкина, также прикоснувшегося в юности к "сладостной Тавриде", М. Волошина и других русских поэтов. Для Ахматовой это сближение крайне существенно: "Я последняя херсонидка, т.е. росла у стен древнего Херсонеса… и мои первые впечатления от изобразительных искусств тесно связаны с херсонесскими раскопками и херсонесским музеем, а так как все это находится на самом морском берегу, античность для меня неотделима от моря… А в Царском была другая античность и другая вода. Там кипели, бушевали или о чем-то повествовали сотни парковых водопадов, звук которых сопровождал всю жизнь Пушкина… а статуи и храмы дружбы свидетельствовали о иной "гиперборейской" античности…" (Записные книжки, с. 284). вверх
27. Ирина Николаевна Пунина (1921-2003), дочь Н.Н. Пунина, и ее дочь Анна Генриховна Каминская. вверх
Публикация, вступительная заметка, комментарии Н. Гончаровой, 2003 г.
