Бабаев Э. Воспоминания. - СПб.:
ООО "ИНАПРЕСС", 2000. - С. 76-78.
Вы спрашивали меня о новом поколении, и я не мог решиться ответить на Ваш вопрос. Но и не отвечать на него нельзя. По-видимому, о времени и о своем поколении получит право говорить тот, кто осмелится не забыть ничего не ради обличения и не в поисках возмездия, а для того, чтобы понять свой путь и смысл всех опытов, прошедших через нашу жизнь.
Я счастлив, что мне довелось встретиться с Вами и сохранить Вашу дружбу. Вы подали пример высокой ясности души, который никогда не проходил бесследно. Поэзия - властительница душ. Все то, что может быть неясным в разговоре, что может быть обманчивым в делах, проходит испытание гармонией, которая одна только может приобщить нас к необходимой стройности природы.
Когда я перечитывал "Листки из дневника"
2, ко мне возвращалось чувство реальности, которое, как это ни странно, приходит только для того, чтобы отбросить мелочи и выявить главное - то место в мире, которое дано узнать и удержать за собой. И хотя я знал уже каждое слово в рукописи и читал ее в кругу родных для меня людей, невозможно было побороть волнение, и я сквозь слезы почти не узнавал знакомые лица, а они, кажется, не видели меня и слышали только тот голос, который звучит в ваших записках. И ужин остался нетронутым на столе, а когда мы окончили чтение и вернулись домой, то узнали по радио, что ракета достигла лунного Моря Ясности.
Всякий раз, когда я вижу Вас и говорю с Вами, меня не покидает мысль о том, что, может быть, только чудо является самым естественным из всех земных событий, так что все другие получают значение в сравнении с ними. Среди неполных и темных впечатлений, среди запутанных и сложных дел не найти уже концов и начал, но остается еще неомраченная радость таинственного света, источник которого скрыт в беззаконной гармонии.
Из нее возникает все то, что мы называем разными именами, подразумевая открывшуюся нам по необъяснимой щедрости природы провидческую силу души, которая может искупить наши вины своим добровольческим самоотречением. Из всех доступных нам морей ясности одна поэзия необходима человеку для того, чтобы он не утратил памяти о своем облике. И стих звучит уже повсюду, не разбирая ни крестин, ни похорон. Это так сближает Вас с природой, что просится в шутку. Вот почему я так обрадовался, когда Ник. Ив. Харджиев сказал: "Вы, как явление природы, присутствуете повсюду".
Поэты не только приходят - они остаются. И для меня все споры о преимуществах кажутся прошедшими. Вы вписываете новые стихи с какой-то странной силой как цельную страницу в хрестоматию, по которой будут учиться не только языку, но и грамматике чувств. Об этом говорили много и несправедливо, а я знаю по себе, что воздействие Ваших стихов оставляет в душе самый добрый след. Подобный голос не звучал нигде в Европе. И, если говорят сейчас, что в поэзии происходит "высвобождение человека", то Ваши стихи должны быть поняты, как все истинно великое в искусстве, не как образец и норма, а как указанные пути. Нет необходимости называть имена, но русская поэзия - многоголосый хор, и Вы сделали бесконечно много для того, чтобы об этом не было забыто новым поколением.
Если загораются юпитеры, мы можем судить о силе или яркости луча. Они созданы нашими руками, и мы можем прибавить или убавить силу их свечения. Но что сказать о солнечном луче? Он возвращает миру зримые черты, потому что в нем сконцентрирована жизненная сила. Бывает, что внимание приковано к тому, что освещает луч, и тогда легко впасть в ошибку и позабыть о самом луче. Люди часто поступают так. Мы говорим о выступах колонны, забыв о том, что без солнечного света нет вообще архитектуры. Неблагодарность так легка и так неприхотливо удовлетворяет свою алчность. Здесь слишком много света, опустите шторы! Что ж, всякий вправе это сделать. Но пусть не говорят, что солнца нет в помине. Откройте окно - и оно ослепит вам глаза.
Говорить о своем поколении трудно. Когда я говорю "мы", то имею в виду своих сверстников, которых знаю по именам и событиям многих лет. Наши отцы рассказывали нам о многом, но о многом они молчали. Они читали суровые книги и избегали стихов. Теряя друзей и надежды, они верили, что жизнь исповедует железную логику. Мы выросли неласковыми людьми. Нежность - это наше разоружение, и ему должен предшествовать совет на высшем уровне разума.
Казалось бы, что все сошлось на том, чтобы избавить нас от поэзии, и можно было ожидать, что она, наконец, будет ниспровергнута, эта беззаконная сила, покоряющая сердца, посвященные железу. Но этого не случилось. Утрачено было только то, что могло быть утраченным: всезнайство эстета и скептицизм сноба. Слова теряют свою цену, и только молчание спасает от ужасающих формул лжи. И стих, как аэродинамическая труба, испытывает слово на прочность и долговечность. Мы пережили инфляцию многих образов и научились ценить жизнь. Научились ли? Но мы шли именно к этому. Не искусство вопреки жизни, а только то искусство, в котором есть жизнь.
Мы пришли поздно и поэтому были лишены права защитить свою душу броней солдатской шинели и не смели вопрошать отцов о том, о чем они молчали. Они дали нам победу и тяжелое наследство неисправимых потерь. Они умирали на фронте и гибли на наших глазах, сводя страшные счеты с жизнью. Мы учились думать самостоятельно, поэтому наше развитие шло неправильными, случайными путями. Мы приходили от ясной мысли к заблуждению и возвращались к началу, когда события увлекали нас за собой.
Сознание нерасторжимой связи с родной землей, с судьбой народа, с эпохой получено нами с кровью, поэтому у нас никогда не было ощущения беспочвенности, хотя неразрешимость загадок отцовского наследства была очевидной. Мы стали приходить в себя, и этот процесс похож на воспоминание. Мы вспоминали то, что было до нас. Это начато нами; но забыто уже так много и так прочно, что, может быть, другие, кто придет за нами, поймут, что было нужно нам и почему мы были захвачены врасплох оглаской века. И через наше сердце прошел разрыв времен. Мы изучали в школе Аввакума, и он был понятен своей непримиримостью. Потом открылся высокий смысл записок Натальи Долгорукой. Пусть говорят о достоинстве формы те, кому легко давался смысл событий. Мы смысловики, и наша работа трудна тем, что она ведет нас не через литературу, а через жизнь. Мы узнали цену нашему "бедному богатству" - стихам и песням, книгам и картинам. Мы не знали многого, нам нелегко было восполнить пробелы нашего воспитания, устранить причины дисгармонических противоречий. Между формой движения и средой, которые вызывают в самолетах вибрацию, начало катастрофы.
Приходит время для стихов. Они становятся необходимыми как хлеб, и открываются таинственные связи души народной с поэзией, несущей на крыльях гармонического равновесия благую весть о жизни.
Воспоминание об Осипе Мандельштаме - это современная Трагедия, рассказанная самой судьбой. Она не говорит о правоте и виновности не только потому, что и то и другое слишком явно, но невозможно уже осушить пролитые слезы. И безошибочное чувство эпохи, переданное подробностью событий, делает эти "Листки из дневника" памятником той эпохи, которая писала кровью и пела "на разрыв аорты".
Вы объяснили все, и страшная судьба Осипа Мандельштама, уже окруженная апокрифами, станет понятной даже для тех, кто впервые услышит о нем и через него удивленным умом постигнет то, что было пережито.
Вы бросили цветы на безымянную могилу, скрывшую громкое имя поэта, и эти цветы бессмертны. Так утешать чужое горе дано великим душам, и я склоняюсь первым перед Вами с тихой благодарностью за светлую печаль, врачующую нас в земных тревогах.
Я думаю о сострадании, высказанном в Ваших стихах и в прозе со всем мужеством сильной души, которая знает, что такое беда и стояние насмерть. Меня всегда поражала особенно эта мелодия, улетающая в высокое небо нашей поэзии. Есть скорбный гений милосердия, он входит в мир последним.
14-19 сентября
Москва, 1959 г.