Переписка А. Ахматовой и Н. Пунина охватывает время 1922-1943 гг. Сохранилось, не считая мелких записок, в основном бытового содержания, 14 писем Ахматовой и 53 письма Пунина. Письма Ахматовой хранятся в РГАЛИ, письма Пунина - в семейном архиве его дочери И. Н. Пуниной. Насколько можно судить, уцелела не вся переписка: от некоторых писем отрезаны или оторваны фрагменты с явно "цензурным" умыслом, некоторые письма, упоминаемые в переписке, утрачены полностью. Отобранные письма иллюстрируют разные этапы отношений между А. Ахматовой и Н. Пуниным.
А. Ахматова - Н. Пунину
Николай Николаевич, сегодня буду в Звучащей Раковине1. Приходите.
А. Ахматова
<Приписка Н. Пунина:>
Я сидел на заседании в "Доме искусств"2, когда мне подали эту записку; был совершенно потрясен ею, т. к. не ожидал, что Ан. может снизойти, чтобы звать меня, это было еще до разговора об Артуре3.
1 "Звучащая раковина" - поэтическая студия, которой руководил до своей гибели Н.С. Гумилев. В записке Ахматовой речь идет, вероятно, о собрании кружка в квартире Наппельбаумов. Ида Наппельбаум в своих воспоминаниях ("Фон к портрету Анны Андреевны Ахматовой" в сб.: "Об Анне Ахматовой", Л., 1990, с. 200) пишет о посещении их дома Ахматовой: "Иногда попутчиком Анны Андреевны был искусствовед Николай Николаевич Пунин. Но чаще она появлялась у нас с композитором Артуром Сергеевичем Лурье". В памяти И. Наппельбаум не зафиксировалось, что эти два попутчика Ахматовой сопровождали ее в разные периоды: А. Лурье - до своего отъезда в августе 1922 г., Пунин - после сближения с Ахматовой, произошедшего вслед за отъездом Лурье. вверх
2 Н. Пунин был членом совета Дома Искусств. вверх
3 Артур Сергеевич Лурье (1891-1972) -композитор. Удивление Пунина вниманием, проявленным к нему Ахматовой, свидетельствует, что во время их общей встречи с Лурье накануне отъезда последнего за границу со стороны Лурье не могло быть никакого "поручения" Ахматовой заботам Пунина - фантастичность этой легенды очевидна (см. об этом: М. Кралин. Артур и Анна. Л. 1990, с. 28). Записка Ахматовой датируется по дневниковым записям Пунина концом августа - первыми числами сентября 1922 г., поскольку упоминаемый в ней разговор о Лурье произошел 5 сентября. Почти за месяц до этого, 10 августа состоялся "ночной разговор" Пунина, Ахматовой и Лурье накануне отъезда последнего за границу (сведения, приводимые М. Кралиным об отъезде А. Лурье в марте 1922 г., ошибочны. - "Артур и Анна", Л., 1990). вверх
А. Ахматова - Н. Пунину
Милый Николай Николаевич,
если сегодня вечером Вы свободны, то с Вашей стороны будет бесконечно мило посетить нас. До свидания.
Ахматова.
Приходите часов в 8-94.
4 Записка датируется началом сентября 1922 г.. возможно, именно это приглашение вызвало то посещение Пунина, о котором Ахматова говорит в стихотворении "Небывалая осень построила купол высокий...": "Вот когда подошел ты, спокойный, к крыльцу моему". вверх
Н. Пунин - А. Ахматовой
19 Х 22
Друг мой дорогой, Анна, ты сама знаешь, как пусто стало, как только ты ушла, - я не стал бороться с сентиментальным желанием тебе писать. Люблю тебя, родная, люблю тебя. Какая странная и ровная пустота там, где ты еще час тому назад наполняла все комнаты и меняла размеры всех вещей; мне всегда стыдно напоминать о себе, но я дорожу тем, что говоришь о чем-нибудь моем; так и сегодня, хотелось, чтобы ты все видела, все заметила и все запомнила, а я только мог едва-едва поцеловать твои руки. Ты так плохо выглядела под конец, я не могу, мне физически больно, когда ты так больна и когда у тебя что-нибудь болит; я смотрел, как ты ешь яблоко, на твои пальцы, и по ним мне казалось, что тебе больно; какое невозможное желание сейчас во мне: их поцеловать, их целовать это уже не любовь, Анна, не счастье, а начинается страдание, не могу без тебя и в горле чувствую: где ты сейчас, друг, друг мой. Как ты под конец сегодня плохо выглядела; не надо так, Анна.
Наш страшный вчерашний разговор очень сильно изменил характер или окраску, что ли, моей любви к тебе. Она стала тревожной и мрачной, какой раньше не была;
я чувствую ее теперь в сердце почти постоянно, в форме какой-то глубокой тоски, все равно думаю я о тебе или не думаю и как думаю. Чувствуешь ли ты то же самое? Что произошло? Почему все стало таким трагичным, как будто ты еще куда-то ушла - и стала так близко к моей, совсем рядом, и в душу мою вошла.
<...>
Друг мой дорогой, как я хочу тебя видеть, как я все помню, что ты была сегодня здесь.
Словно память о том, что в каких-то далеких веках мы прошли здесь с тобою.
H. Пунин - А. Ахматовой
Никакого веселого письма не могу написать, а мрачным не хотел бы Вас тревожить, потому что люблю Вас.
С тех пор еще больше того, что Вы назвали отчаянием; проснулся сегодня в тяжелой тоске о Вас, и видеть Вас - единственное, чего хочу, но знаю, что это ни к чему и бесполезно, так можно дойти до края, до полной потери власти над своей жутью. Не только я не хочу этого, но и ангел Ваш.
Я не жалуюсь, не думайте этого. Люблю Вас не только такой, какая Вы есть, но если бы Вы были, действительно, злой. Счастье тоже бывает разное, мое - темное и тяжелое счастье от Вас. Все утро думал только о Вас, вспоминал Ваши слова, Ваш голос - и показалось, что мое счастье полнее от того, что сейчас Вас нет- около меня;
это, верю, мираж, не может так быть, но от напряженного воспоминания, от тоски и беспокойства.
Мы часто с Вами жалуемся на условия, в которых наша любовь, - это зря; во всех условиях будет так, как сейчас, разве только бледнее. Единственная форма, которая принесла бы призрачное, внешнее облегчение -, если бы я мог быть только с Вами все часы дня и ночи, хоть неделю, хоть месяц.
Все еще идет один день, сейчас поеду ко всей этой тупой суете и понесу всюду тесную память о Вас, над всем, что будет, будете Вы, и, вероятно, это самое напряженное чувство из тех, которыми наполнены люди, какие мне сегодня встретятся. Ну, улыбнитесь, ведь это самомнение любви.
Как я люблю Вас. Никакие слова, ни даже поступки ничего не могут передать. С какою нежностью, с какою покорностью, без остатка, ничего не ожидая особенного, не за что-нибудь, только просто люблю и Ваше милое грешное тело и Вашу душу ангела.
Анна, нет у Вас силы заставить меня причинить Вам сознательно боль, милая.
Ну, храни Вас Бог, сейчас хочу занести Вам это письмо и не знаю, удержусь ли, чтобы не увидеть Вас, а может быть, пошлю с посыльным. Неужели не дождусь от Вас настоящего письма.
<...>
Целую Ваши чудесные дорогие руки, до завтра.
H. Пунин - А. Ахматовой
20 апреля 1924 г.
Вечер - думаю о тебе, Богом мне данный Олень5, сегодня ты опять должна читать и, вероятно, уже читала (11 ч.). Скучаю о Вас, Анночка, Ольга6 мне сказала, что ты должна быть рада, если я скучаю, что это черта женская...
Сидел, долго думая о тебе, ничего не придумал, но все сошло ко мне - тишина, покой - оттого, что так долго о тебе думал. Не знаю даже, верю ли я, что снова увижусь с тобой, но знаю, что, если увижусь так, как хотел бы увидеться, то еще какое-то огромное счастье, как вся моя близость с тобою, - будет, и живу этим смутным желанием. Хорошо мне ходить и дышать, пока образ твой в сердце - я так и чувствую его напечатанным в душе - а ты? скучаешь, томишься, или летят дни? Какая ты? Какой ты вернешься? Милые мои руки, суждено ли еще держать их. Гораздо больше, чем это кажется - ты друг мой, никогда не приходило в голову, что будет у меня дружба с оленями. Спи спокойно, милый ангел; тихо, тихо в сердце, даже странно, и ты одна стережешь тишину. Зову тебя - Ан, Ан. Милый Ан, любимый.
5 О происхождении этого домашнего имени см.: Лидия Гинзбург, "Из старых записей" - в сб. "Об Анне Ахматовой". Л., 1990, с. 193. вверх
6 Ольга Афанасьевна Судейкина (1885-1945) - актриса. вверх
Н. Пунин - А. Ахматовой
15 июля 24 г,
Здравствуй, Олень! - твой Киев, хохлушечка; - хочешь ты того или не хочешь, а они похожи на тебя, здешние крестьянки. Как было красиво сейчас, любимая. Шел мелкий дождь с утра, как подъехали к Днепру, стало проясниваться - тогда из пара и облаков выплыли призраками лаврские купола - так ты иногда выплываешь ко мне, Олень, с распятием на лбу. Смотрел на город и думал о том, что ты могла бы все показать мне в нем, рассказать, где, кого, когда любила (тоже занятие!). Я не теряю надежды, что на обратном пути здесь свидимся - или уже забудешь, моя невинная предательница? Как я тебя люблю; дикое чувство, бессмысленное. <...>
А. Ахматова - Н. Пунину
27 июня < 1924 г.> С. П. Б.
Милый Николай Николаевич, как мне досадно, что я не могу побывать этим летом в Киеве. О. А. все еще лежит, изд<ательст>во все еще не платит ни гроша7. А лето каждый день грозит кончиться!
Был у меня К. С. Петров-Водкин, прощался, сейчас он уже на пути в Париж8. Я позирую Наталье9, читаю Библию и Грабаря и жду возвращения милых друзей. Как Вы отдыхали, что Киев? и когда домой?
Ваш Олень.
Конечно никто не приехал.
В театре от невыносимой трескотни у меня сделалась мигрень, так что я до сих пор лежу в постели ("в холодной комнате" и т. д.)
Впрочем, комната не холодная, печка топится и даже дымит. Спасибо за письмо. Вы, оказывается, умеете писать, как нежнейший из ангелов, как я рада, что Вы существуете. До завтра.
Анна.
А за границу все-таки ехать надо. Не упрямьтесь, все равно заставлю.
7 Речь идет, очевидно, о гонораре за двухтомное издание, предпринятое А. И. Гессеном (прим. 2 к письму 15), но не вышедшее в свет. вверх
8 Кузьма Сергеевич Петров-Водкин (1878-1939) - художник. вверх
9 Данько Наталья Яковлевна (1892-1942) - скульптор. вверх
Н. Пунин - А. Ахматовой
27 июля 25 г.
Ан, родной мой, милая - так ты уехала; никогда не делала больнее, чем сегодня, потому что ни вернуть тебя, ни догнать, ни сказать тебе - я уже не мог; и еще больнее оттого, что ты была во всем неправа. И мне только надо было несколько минут с тобой свободно поговорить, чтобы ты почувствовала свою неправоту; сколько я был утром виноват - и без меры, без прощения виноват - столько теперь не виноват ни в чем. Ты не остановилась и не остановишься, может быть, уже никогда, т. к. никогда не можешь простить боли, причиненной тебе. Я не для того пишу, чтобы тебя попрекать или оправдывать себя, а чтобы сказать тебе, как потом было. Еще долго, весь вечер все во мне металось, воскресало и отчаивалось, звал тебя, и не было тебя, и не было места, где бы можно было бы тебя подождать или увидеть. Все казалось, кончено. Теперь уже ночь, усталый, с одною ноющей болью и с теплым ласковым сердцем, какое всегда бывает после слез от горя, я пишу тебе безо всякой цели - просто, чтобы говорить о тебе, никого не виню и никаких причин не ищу, не знаю, что с чем сплелось и откуда пошло; что бы об этом ни думать - все мука, и чем больше думать, тем мука больше. Еще думаю о твоей одинокой, гордой, страшной боли. Ан, мой, прости насколько можешь; то. что ты говорила утром, все же неверно. Что же мне после трех лет уверений и особенно сегодня, уверять тебя, что ты есть для меня, что теряю, теряя тебя. Не счастье, не любовь, не радость беседы, не красоту теряю, а как бы сказал Достоевский - "идею", или пожалуй, он сказал бы "некую идею". Это и есть то, что я называл "долго хочу" и что больше всего меня угнетало весь сегодняшний день. Но я не хочу, не хотел об этом писать, потому что, если в тебе ненависть, злоба или равнодушие нелюбви, тебе только чудовищным или наверченным покажется все это, да и может статься, ты подумаешь, что я ищу "снисхождения".
Я ищу только твой образ этим письмом, тебя, призрак живой, выдолбленный моими словами в темноте этой ночи. Как я сердцем своим этот милый образ пред собою сейчас возношу; до какой степени он все же со мною, окруженный нежной теплотою и болью сердца. Только несколько часов тому назад видел тебя, руки твои брал, на ладони как бы делал отпечатки глаз и губ; а теперь все окаменело: твои последние злые слова в ушах.
Милый мой, непоправимо милая.
Начало светать. Будет день, а тебя не будет.
К.-М.
А. Ахматова - Н. Пунину
Сейчас у Людмилы10 обедая, получила твое письмо, милый друг!
Спасибо, что не обманул. Вчера была в Царском. Мать М. М11. встретила меня на лестнице и сказала: не позволяйте ему говорить, сегодня утром было кровохаркание. Я вошла. М. изменился мало, розовый, глаза блестят, но руки желтые и худые. Показал, чтобы села к нему на постель. Улыбнулся мне и зашептал (говорить не может): "А я о вас сегодня все время думаю". Сидела у него минут 20. В парк не пошла, даже faux gothique12 Менеласа меня не соблазнил.
В городе, на Литейном встретила Тинякова13. кот<орый> подошел ко мне, чтобы поведать, что автор рецензии в Ж<изни> И<скусства> - он и еще что-то в этом роде.
Была в Фонтанном Доме, читала Бенуа. Узнала все о notre pere Davide14 и его школе. Там есть нечто, что должно удивить тебя безмерно. Ночью, с великой неохотою читала Бодлера: ученичество у него Г<умилев>а для меня несомненно. Жаль, что завтра Людмила везет меня на Сиверскую: хотелось бы успеть посмотреть Леконт-де-Лиля и Виньи.
Без тебя в городе плохо: пыльно, все кричат, всех жаль. Постарайся подольше побыть в деревне, не скучай, пиши мне и не забрасывай дневник.
Поцелуй от меня Ирину15, привет А<нне> Е<вгеньевне>. Господь с тобой.
Твоя Анна.
А что карточки, наверно ничего не вышло.
<Дата на почтовом штемпеле: > 12.8.25
10 Людмила Николаевна Замятина (1883-1965) - врач, жена писателя. вверх
11 Михаил Михайлович Циммерман - администратор Мариинского театра вверх.
12 Фальшивая готика (фр.). вверх
13 Александр Иванович Тиняков (псевдоним "Одинокий") (1886-1934) - поэт. вверх
14 ... нашем отце Давиде (фр.) - имеется в виду французский художник Жак-Луи Давид (1748-1825), Пунин внимательно изучал его творчество, и, как видно из письма Ахматовой, она разделяет его интерес. вверх
15 Ирина Николаевна Пунина (род. в 1921 г.) - дочь Н. Н. Пунина. вверх
H. Пунин - А, Ахматовой
7 апреля 26
Милый - грустное утро без тебя, с чувством долгой, даже древней общей жизни. Наверное, ничто от меня тебе уже не ново (и это пимсо16, - а мне бы вместе с тобой смотреть вниз на море жизни всегда и "вечно" - и отмечать твоими словами, что знакомо и что незнакомо, узнавать появление новых "кораблей".
Бегут облака на окне сквозь розовые деревья - с твоей стороны, заблаговестили - разлучная, неласковая, холодная, как эта весна, ты всегда, как весна? Ан.
Приходи обедать, А. Е. не будет, будем вдвоем.
Я уже забыл и какие твои руки, и какая шея - так мало виделись, так внешне виделись.
Ты уже не согласна, наверное, быть до конца вместе, уже скучаешь?
А я не хочу менять ни одного слова твоего на другое слово.
Целую тебя, серые глаза, темнеющие по краям, это я вчера увидел и запомнил.
К.-М.
16 "Пимсо" - "письмо", одно из домашних словечек, которым Ахматова пользовалась в в поздние годы жизни. вверх
H. Пунин - А. Ахматовой
28 марта, вечер
Милый Олень.
Снова сидим в международном вагоне (от Омска), на этот раз в 1 кл<ассе>.
А было так:
Отъехали верст 50 от Екатеринбурга, перевалили Урал, десятый час вечера. Мы трое, Аркин17, Ябе-сан18 и я сидели в вагоне-ресторане и играли в шахматы; я проигрывал; внезапно вагон потерял свой ритм и со страшным лязгом стал прыгать под нашими ногами; потом я почувствовал, как меня заносит; схватился за какую-то ручку, кажется, стула, потом все полетело набок, огонь погас - я провалился, слышал, как кричал Ябе с японским акцентом "что такое, что такое". Я лежал на стекле, когда падал, что-то ударило меня по голове - так и не знаю, что. Затем я услышал голос Аркина: H. H., вы живы, вы не ранены: я ответил и позвал Ябе - он отозвался из темноты "Yes", оба были где-то вверху. Я встал, давя ногами стекло, в это время почувствовал, что по лицу льется кровь, взялся за лоб; была ссадина, очевидно, ударило стекло. Кто-то зажег спичку; все стало ясно: вагон лежал на боку, тарелки, бутылки, цветы, стулья - все в одной куче, груда мусора; в вагоне кроме нас было несколько человек: кто-то метался по вагону, крича, что сейчас будет пожар; но у меня лилась кровь и заливала очки, Аркин заметил и испугался, салфеткой завязал голову. Была пустяковая ссадина, но во лбу много лишней крови. Рана послужила нам на пользу в дальнейшем, но в тот момент я думал, что Ангел сохранил и спас - так и думал - и что, наверное, в поезде много убитых и раненых. Надо было выбираться из вагона, укрепили стульями дверь, кто-то полез узнать, есть ли выход. Выход был. впереди лежали обломки какого-то вагона; потом оказалось, что это был тамбур нашего, международного.
Минут через двадцать вылез и я, была звездная ночь, высокая: но очень холодно, градусов 15. Кругом снега по колено. В темноте были видны остатки вагонов. К этому времени Аркин уже все узнал: паровоз с багажным вагоном оторвался и ушел, почтовый, который был впереди вагона-ресторана, лежал поперек пути, за вагоном-рестораном поперек пути стоял наш, дальше на боку лежали вагоны II и III кл<асса>, стоял на рельсах только последний салон-вагон, куда меня привели на перевязку; здесь оказалось, что почти никто не пострадал; только у одного нашего соседа по купе была сломана нога; дали уже знать и уже вышли два вспомогательные поезда из Богдановичей и Камышлова, нас подобрали, пересадили в Камышлове в новый состав и в том составе, почти сплошь состоявшем из жестких вагонов, повезли до Омска. Все это заняло 12 часов времени. В Камышлове меня фотограф<ировали>, интервьюир<овали> и т. д., а в Омске за повязку на лбу дали 1 кл<асс> междунар< одного >.
Теперь немного страшно вспоминать те секунды, в особенности железный скрежет машины, освобожденной от ритма, кот<орый> ей дан, которым она порабощена; так остро чувствовал вражду и злобу этой машины, ее бесформенный лязг и скрежет, которым она хотела и могла убить; только одну секунду и дано ей было это, а потом страшно еще было второе, когда все кончилось, и я понял, что кончилось, но все в мире, казалось мне, погибло, а жив в нем только я один. Тогда я вспомнил о тебе и подумал: ну вот, это мы и предчувствовали.
На мне был крестик, а в чемодане просвирка, кот<орую> дал мне при отъезде Лева А<ренс>19 - но это я думаю теперь часто, что это все произошло оттого, что так страшно не хотела меня отпускать; твоя власть надо мною. Но теперь уже все прошло, и мне легко ехать; хотелось бы только узнать, чувствовала ли ты это время, было оно вечером в субботу в 9 ч. по Моск<овскому> - Ленингр< адскому > времени.
Получили ли вы (А<нна> Е<вгеньевна>) телеграмму вовремя и не беспокоились ли.
Одно время я думал, что мы вернемся, пока не узнал, что картины целы, т. к. багажный вагон оторвался и ушел с паровозом. Крушение произошло оттого, что под почтовым вагоном, который шел первым, лопнула рельса.
Господь с тобой, друг оленей, помолись и не тоскуй, а то мне будет страшно.
Целую руки и глаза твои.
К.-М.
17 Давид Петрович Аркин (1899-1957) - историк архитектуры. вверх
18 Ябе-сан - японский художник, активный член общества ЯСХЛО (Японо-советское художественно-литературное общество). вверх
19 Лев Евгеньевич Аренc (1890-1967) - биолог, брат жены H. Пунина. вверх
А. Ахматова - H. Пунину
21 апреля 27 г.
Кошка, кошка!
Каково мне было узнать сегодня из твоего владивостокского письма, что ты еще в повязке. Значит, рана была глубокой, значит тебе больно - зачем я тебя отпустила! Укачало ли тебя на море, хорошо ли было ехать. Как только выяснится срок возвращения домой - телеграфируй.
В прошлое воскресенье мы хоронили Павла Александровича Кракова20. который покончил с собой, бросившись в Неву против Мошкова переулка.
Об этом расскажу, когда вернешься.
Я считаюсь уже совсем здоровой, но ознобы жестокие мешают работать и жить. Людей вижу очень мало, меньше чем при тебе. Букан21 в Москве. Обе Натали22, Рыбаковы23 и Валентина Андреевна24 всегда спрашивают о тебе и просят кланяться. Береги себя, моя милая радость. Я не знаю еще, есть ли в Токио малярия, но если есть, не привози ее сюда. Мне кажется, что ты уехал года три тому назад, а вернешься лет через 5.
Спасибо за Тапу25 и за милое письмо, но не думай, что я мешаю тебе путешествовать. Об этом надо было подумать много раньше.
Целую кончики твоих крыльев, как говорил Вольтер Аржанталю, а Пушкин Наталии Николаевне.
Акума.
20 Павел Александрович Краков (1871-1927) - коммерческий директор издательства "Былое". вверх
21 Букан - домашнее прозвище Вольдемара Казимировича Шилейко (1891-1930). вверх
22 Обе Натали - Наталия Викторовна Гуковская (Рыкова; 1897-1928) и Наталия Яковлевна Данько. вверх
23 Рыбаковы - Иосиф Израилевич Рыбаков (1880-1938), его жена Лидия Яковлевна (1885-1953) и дочь Ольга Иосифовна (род. в 1915 г.). вверх
24 Валентина Андреевна Щеголева (1878-1931) - жена П. Е. Щеголева. вверх
25 Тапа - собака В. К. Шилейко. вверх
Н. Пунин - А. Ахматовой
24 апреля 27 Токио
Милый Ангел.
Первый день Пасхи; у вас - ночь и заутреня. Нет, кажется, часов в дне, когда бы я не думал о тебе. Час же встречи еще так далек, несбыточен, невероятен. Сегодня прелестный яркий день; совсем тепло; солнце высоко; город в легком тумане. Не знаю, в какой части горизонта твоя страна; где в вечной дали черный платок твоих волос и милые серые глаза...
В памяти осталась ты, в пальто, в утро моего последнего приезда к тебе, с распущенными волосами на меховом воротнике; когда ты с ликующими глазами побежала сказать Гале26, что я приехал. Я долго удивлялся потом тому, что ты убежала, не здороваясь.
Месяц тому назад говорил с тобой последний раз по телефону с такой тревогой и тяжелым предчувствием. Первые дни в Токио ты приходила ко мне в тяжелых снах: все искал тебя, не находя, часто снишься и теперь: сегодня видел тебя высокой и некрасивой. Единственная. На днях мне принесли книгу о России (о СССР), в которой говорится и о тебе, но я еще не имею перевода, чтобы знать, что написано. Наиболее распространенные здесь... 27
26 Галя - домашнее имя Анны Евгеньевны Аренс. вверх
27 Часть письма оборвана. вверх
А. Ахматова - Н. Пунину
2 мая 27 г.
Милая Радость, я уже получила 3 письма из Токио. Николушка, не унывай, стыдно. Дома все благополучно. Уверяю тебя, что нам здесь совсем не плохо; тепло, тихо, никто нас не обижает. Я здорова, вчера (1-го мая) ездила в Ц<арское>, была в парке, ты со мной, как всегда милый и дерзкий. Еще нет ни цветов, ни травы, но во всем весна. Вспомнила всех, кто для меня связан с Ц<арскосельскими> парками: Анненского, Комаровского. Николая Степановича (и стихотворение П<ушки>на: "В начале жизни школу помню я").
Я проезжала мимо дома. где прошла твоя юность; алый флаг - над балконом, окна освещены. Что печальнее прошлого. Милая Радость? Неужели еще хоть одну весну в жизни встречать без тебя, быть этого не может. Но я рада, что ты уехал, что ты узнал новое невиданное. Меня начинают пугать твои письма. Клянусь тебе, здесь все в порядке, Галя лелеет меня, Ира здорова - все тебя любят, ждут и хотят, чтобы ты был так же безмятежен. Твою телеграмму, посланную сегодня в 8 утра, я получила в 5 ч. пополудни, с ужасом думаю, что не писала тебе 2 недели, что ты будешь волноваться, а оттого пуще хандрить и мрачнеть. Не надо, солнце, береги нашу любовь, когда мы так тяжело разлучены.
Ходишь ли в музеи, видишь ли людей? пиши и помни, а главное будь веселым азиатом (как эти два слова ни за что не связываются?!).
Целую тебя, подумай, каково мне смотреть на твою карточку, где ты в повязке. Обещаю писать часто.
Анна - твоя.
А. Ахматова - Н. Пунину
18 мая 1927
Дорогой друг, последнее письмо я получила 12-го, т. е. очень давно. Если завтра не будет письма, пошлю телеграмму. О моих кавказских делах тебе пишет Лукницкий28, если ты не хочешь, чтобы я ехала, извести немедленно. Не поеду.
Сегодня звонил Арнольд Ильич29 о книгах. Там опять что-то налаживается и разлаживается. Предпочитаю в это дело не вникать.
Тревога за тебя иногда вырастает до таких размеров, что я пугаюсь. Ни минуты покоя, но внешне все благополучно и здоровьем я вообще довольна.
Отчего ты в каждом письме пишешь, что писем от меня не ждешь, я понять не могу. Я от тебя писем жду. Котий, Котий, уж не Кай ли ты, заехав в такую даль.
Спасибо за карточки, они стоят на твоем письменном столе и каждую минуту напоминают мне о твоем отсутствии - глупый мальчик, который уезжает, когда не нужно.
Где ты? В Токио, в Осаке, в Сеуле или уже едешь домой. Все тебе кланяются, пришли открытки Р<ыбако>вым и Людмиле Николаевне30. Будь любезен раз в жизни.
Береги себя, милая радостью, и возвращайся скорее провожать меня в Кисловодск. (Написано из злонравия).
Целую твои глаза.
Анна.
28 Павел Николаевич Лукницкий (1902-1973) - писатель, путешественник. вверх
29 Арнольд Ильич Гессен (1878-1976) - издатель ("Петроград"), намеревавшийся выпустить двухтомник сочинений Ахматовой. вверх
30 Л.Н. Замятина (см. прим. 10 к письму 9). вверх
Н. Пунин - А.Ахматовой
28 июня 27 <г.>
Милая радость, Аничка.
Почти три недели не писал этой. И Нара, где были Олени из Нары - твоей родины - все прошло. Как сон. Вчера получил твою телеграмму из Кисловодска. Все ждал тревожно, что же нет вестей. Будь там до 1-го, если можешь. Мне пришлось-таки ехать в Нагойю, не пугайся, если еще помнишь, на 5 дней; 7-го июля закрываем выставку в Нагойя и выезжаю, как только успею все оформить, примерно 15-го идет пароход, так что в Москве 3 августа. И надеюсь - там тебя найду.
Встречи этой жду. Но как твое здоровье? Не разболелась бы там среди Лермонтовских снежных демонов.
Все твои письма получил - ты, кажется, тоже, хорошо ходят письма.
Сейчас в Токио, приехать на два дня по "делам". Сегодня уезжаю в Осаку, чтобы закрыть там не имеющую особого успеха выставку и перевезти ее в Нагойя. Сам буду жить в Киото эти 5 дней. Ты ничего не пишешь о смерти Кустодиева31; Людмила Николаевна наверное была в хлопотах. В Нагойя уберу его картины трауром.
Сердце милое, когда я немного познакомился с японским языком, мне твое имя "Акума" стало казаться странным; думалось, оно должно иметь значение. Я спросил одного японца, не значит ли что-нибудь слово - Акума - он, весело улыбаясь, сказал: это значит злой демон, дьяволица, если принять женский род и наше понимание. Очевидно, Вольдемар32 знал смысл этого слова. Возможно, что где-нибудь на "его" Востоке именем этим обозначался какой-нибудь бог или дух, - но во всяком случае - злa. По-японски, как потом выяснил, даже можно ругаться этим словом; вежливая брань, но все же брань. Думаю, чиновники на телеграфе не раз высказывали свои мнения насчет телеграмм, содержащих слово "Акума".
Так окрестил тебя В<ольдемар> К<азимирович> в отместку за твои речи. Твой привет всем передал; выпрашивают твои карточки, которые у меня; две уже отдал - у Рыбаковых в гостиной (в Ц<арском> С<еле>) и под липой на Гумилевской скамейке, другие не могу отдать, обещаю прислать.
На мрачный твой возглас об Ангеле-Смерти33 - мне, в моем тленном счастьи, с Японией - этим небесным подарком в руках, подобает ответить: и смертию смерть поправ. Еду к тебе, счастье.
К.-М.
31 Борис Михайлович Кустодиев (1878-1927) - художник. вверх
32 Вольдемар (Владимир) Казимирович Шилейко (1891-1930) - востоковед, лингвист, писатель. вверх
33 Письмо с этим "возгласом" не сохранилось. вверх
А.Ахматова - Н. Пунину
Я ушла к Людмиле.
Если у тебя не злое сердце - позвони мне. Тебе бы только все губить. А ты знаешь, как трудно исправлять. Мне темно и страшно.
А.
4 ноября 1931
Печку топила
Н. Пунин - А.Ахматовой
28 сентября 33 <г.>
Милый мой
Сегодня такой день - солнце отдает последние силы.
Вчера так горько было это расставанье.
"Читал" Данте: Ed el s'ergea col petto e colla fronte
Corn avesse l'infemo in gran dispitto34.
Целую тебя и жду.
К.-М.
34 "А он, чело и грудь вздымая властно, Казалось, ад с презреньем озирал". (Данте. Божественная комедия. Ад X. Пер; М.Л. Лозинского) вверх
А. Ахматова - Н. Пунину
28 февраля 1934 Москва
Наш Котий
какой странный приезд! Как все перевернулось вверх дном. А тебя вспоминаю горько. И говорю с тобой - как привыкла.
Благодарю тебя за письма - меня особенно порадовало первое. Московских новостей много, но Лева35 читает вслух и мешает мне писать.
Еще надеюсь позвонить до приезда. Деньги, кажется, будут пятого. Справился ли ты с пайками? немного хлопотала по твоим делам. Что дома? есть ли дом?
Данья36.
А.
<Почтовый штемпель:> 28.2.34
35 Лев Николаевич Гумилев. вверх
36 До свидания. вверх
А. Ахматова - Н. Пунину
Третье и последнее37
Я пью за разоренный дом,
За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоем
И за тебя я пью,
За ложь меня предавших губ,
За мертвый холод глаз,
За то, что мир жесток и груб,
За то, что Бог не спас.
27 июля 1934г. Анна Ахматова
37 По семейной легенде, в основе этого стихотворения лежит тост, произнесенный Пуниным. Слова "Третье и последнее" написаны на конверте, в котором находится автограф, хранившийся в переписке среди писем Ахматовой Пунину. вверх
Н. Пунин - А. Ахматовой
23.1 - 35 <г.>
Милый ангел
На дворе буря - стекла дребезжат, тает. Я ничего не хочу тебе сказать особенного, кроме того, что деревья улиц так тревожны твоею тенью.
Прости мне эту жизнь. В просьбе этой не больше смысла, чем в сожалении, что тебя нет здесь.
Нигде еще не был: только в Музее (б<ывший> Ханенко) 38, где "сумасшедший" Веласкес, изумительный! 29-го кончу лекции; хочу пробыть еще два дня, чтобы съездить в Лавру и кончить "Кузнецова"39.
На киевских улицах живет твоя молодость, в ней я чувствую свою и вспоминаю - как будто тоже жил здесь когда-то. И хорошо вижу и понимаю, что все кончено.
Милая, мне горько, и я не могу понять, как могло случиться все, что случилось. В этой жизни есть что-то неправдоподобное.
Прости, я устал.
<...>
Целую смиренно твои замученные руки.
К.-М.
38 Б.И. Ханенко - киевский коллекционер, чья коллекция вошла в собрание Музея западного и восточного искусства. вверх
39 Т. е. статью о художнике П. Н. Кузнецове, над которой Пунин работал в это время. вверх
Н. Пунин - А. Ахматовой
<август 1937> после Царицына40 4 апреля 42
Здравствуй, горькая Ан.
Что может написать человек после всего, что было ему сказано и что сказал он? - Ничего.
Сегодня, наконец, жарко по-настоящему; ты, вероятно, изнемогла бы. Мне бы хотелось знать, кто из нас сейчас больше думает друг о друге, если бы не одна твоя фраза, я бы решил: одинаково. Кто хуже думает? - ты.
После того, как ты так зло сказала о моей старости, я не могу уже жаловаться на прошлое, на так называемые убытки. История с Юкси41 не выходит у меня из головы. Начинаешь верить, что, действительно, мудро устроено в жизни: вовремя подбираются концы. Каждый остается при своем. Я - в одноместной каюте II класса. А ты?
Впрочем, я уже соглашаюсь, что твое место не на земле: ломаная кушетка, на которой ты спишь, лишь доказательство и ничего больше. Ты хорошо выбрала свое место, я уже не спорю.
<...>
Ну. прощай. Ничего не хочу говорить больше: боюсь твоей злобы.
"Бог с тобой, Ева".
Не жалею, что поехал. Мне здесь очень хорошо. Прости.
Целую твои нежные руки.
Твой К.-М.
40 Письмо написано из путешествия на пароходе по Волге, предпринятого, чтобы навестить семью Л.Е. Аренса, сосланную в Астрахань. вверх
41 Юкси - Александра Владимировна Корсакова (Гальстон) - подруга юношеских лет Пунина, с которой он был связан многолетней перепиской. О какой истории говорит Пунин - неизвестно. вверх
Н. Пунин - А. Ахматовой42
Здравствуйте, Аничка.
Бесконечно благодарен за Ваше внимание и растроган; и это не заслуженно. Все еще в больнице, не столько потому, что болен, сколько оттого, что здесь лучше, чем на воле: есть мягкая кровать, и кормят, хотя и неважно, но даром. И спокойно. Я еще не вполне окреп, но все же чувствую себя живым и так радуюсь солнечным дням и тихой развивающейся весне. Смотрю и думаю: я живой. Сознание, что я остался живым, приводит меня в восторженное состояние, и я называю это - чувством счастья. Впрочем, когда я умирал, то есть знал, что я непременно умру, - это было на Петровском острове у Голубевых43, куда на время переселился, потому что там, казалось, единственная в Ленинграде теплая комната - я тоже чувствовал этот восторг и счастье. Тогда, именно, я думал о Вас много. Думал, потому что в том напряжении души, которое я тогда испытывал, было нечто, как я уже писал Вам в записочке - похожее на чувство, жившее во мне в 20-х годах, когда я был с Вами. Мне кажется, я в первый раз так всеобъемлюще и широко понял Вас - именно потому, что это было совершенно бескорыстно, т. к. увидеть Вас когда-нибудь я, конечно, не рассчитывал, это было действительно предсмертное свидание с Вами и прощание. И мне показалось тогда, что нет другого человека, жизнь которого была бы так цельна и поэтому совершенна, как Ваша; от первых детских стихов (перчатка с левой руки) до пророческого бормотанья и вместе с тем гула поэмы. Я тогда думал, что эта жизнь цельна не волей - и это мне казалось особенно ценным - а той органичностью, т. е. неизбежностью, которая от Вас как будто совсем не зависит. Теперь этого не написать, то есть всего того, что я тогда думал, но многое из того, что я не оправдывал в Вас, встало передо мной не только оправданным, но и, пожалуй, наиболее прекрасным. Вы знаете, многие осуждают Вас за Леву, но тогда мне было так ясно, что Вы сделали мудро и безусловно лучшее из того, что могли выбрать (я говорю о Бежецке), и Лева не был бы тем, что он есть, не будь у него бежецкого детства. (Я и о Леве много думал, но об этом как-нибудь другой раз - я виноват перед ним). В Вашей жизни есть крепость, как будто она высечена в камне и одним приемом очень опытной руки. Все это - я помню - наполнило меня тогда радостью и каким-то совсем не обычным, не сентиментальным умилением, а созерцательным, словно я стоял перед входом в Рай, вообще тогда много было от "Божественной Комедии". И радовался я не столько за Вас, сколько за мироздание, потому что от всего этого я почувствовал, что нет личного бессмертия, а есть Бессмертное. Это чувство было особенно сильным. Умирать было не страшно, то есть я не имел никаких претензий персонально жить или сохраниться после смерти. Почему-то я совсем не был в этом заинтересован, но что есть Бессмертное, и я в нем окажусь - это было так прекрасно и так торжественно. Вы казались мне тогда - и сейчас тоже - высшим выражением Бессмертного, какое я только встречал в жизни. В больнице мне довелось перечитать "Бесов". Достоевский, как всегда, мне тяжел и совсем не для меня, но в конце романа, как золотая заря, среди страшного и неправдоподобного мрака, такие слова: "Одна уже всегдашняя мысль о том, что существует нечто безмерно справедливейшее и счастливейшее, чем я, уже наполняет и меня всего безмерным умилением - и славой - а кто бы я ни был, что бы ни сделал, человеку гораздо необходимее собственного счастья знать и каждое мгновение веровать в то, что есть где-то уже совершенное и спокойное счастье, для всех и для всего..." и т. д. Эти слова почти совершенное выражение того, что я тогда чувствовал. Именно "и славoй" - именно "спокойное счастье". Вы и были тогда выражением "спокойного счастья славы". Умирая, я к нему приближался. Но я остался жить и сохранил и само это чувство и память о нем. Я так боюсь теперь его потерять и забыть и делаю усилия, чтобы этого не случилось, чтобы не случилось того, что так много раз случалось со мной в жизни: Вы знаете, как я легкомысленно, не делая никаких усилий, даже скорее с вызовом судьбе, терял лучшее, что она, судьба, мне давала. Солнце, которое я так люблю, после ледяного ленинградского ада, поддерживает меня, и мне легко беречь перед этой солнечной славой это чувство Бессмертного. И я счастлив.
В вагоне, когда я заболел, мне почему-то вспомнился Хлебников, и я воспринимал его, как самый чистый звук, самый чистый голос моего времени и как синтез этого времени, по отношению к которому Маяковский что-то одностороннее, частный случай. Вы - не частный случай, но почему-то я не мог соотнести Вас с Хлебниковым, и это до сих пор мне не понятно.
Подъезжая к Ташкенту, я не надеялся Вас увидеть и обрадовался до слез, когда Вы пришли, и еще больше, когда узнал, что на другой день Вы снова были на вокзале. Ваше внимание ко мне бесконечно. В телеграмме, которую вчера передала мне Ира, Вы спрашиваете, не надо ли чего прислать. Мне очень хочется приехать к Вам; это не скоро; еще неделю я пролежу здесь, а потом надо будет искать комнату и устраиваться. Если к тому времени мы еще не получим эвакуационных денег, я попрошу Вас прислать мне на дорогу. Но я слышал также, что Вы собираетесь в Самарканд, это было бы прекрасно. Мне хотелось, правда, лучше приехать к Вам, но одно другому не мешает. За телеграмму спасибо.
Аня, солнце и чистое небо, а ночью было так много крупных звезд, и я их вижу, а на севере из-за своих глаз я их не видел.
Устал немного писать. Письмо вышло длинное и пожалуй бестолковое. Простите. Целую Ваши руки и еще раз спасибо за все.
б<ывший> К<отий> М<альчик>
42 Письмо ранее публиковалось: А. Найман. "Рассказы о Анне Ахматовой"; сб. "Об Анне Ахматовой". Ахматова до самой смерти хранила это письмо в своей сумочке. вверх
43 В семье Андрея Андреевича Голубева (? - 1961), актера, в 1930-1950-е гг. - директора Дома ветеранов сцены. вверх