Анна Ахматова - И. Бродскому

1

20 окт. 1964

    Иосиф,
    из бесконечных бесед, которые я веду с Вами днем и ночью, Вы должны знать о всем, что случилось и что не случилось.
    Случилось:

И вот уже славы
Высокий порог,
Но голос лукавый
Предостерег и т.д.

    Не случилось:

Светает - это Страшный Суд и т.д.

    Обещайте мне одно - быть совершенно здоровым, хуже грелок, уколов и высоких давлений нет ничего на свете, и еще хуже всего то, - что необратимо. А перед Вами здоровым могут быть золотые пути, радость и то божественное слияние с природой, которе так пленяет всех, кто читает Ваши стихи.

Анна

2

    Иосиф,
    свечи из Сиракуз. Посылаю Вам древнейшее пламя, в свою очередь, почти украденное у Прометея.
    Я в Комарове, в Доме творчества. В Будке Аня и сопровождающие ее лица. Сегодня ездила туда, вспоминала нашу последюю осень с музыкой, колодцем и Вашим циклом стихов.
    И снова всплыли спасительные слова: "Главное это величие замысла".
    Хочу поделиться с Вами моей новой бедой. Я умираю от черной зависти. Прочтите "Ин. лит" № 12 - "Дознание" Леона Филипе... Там я завидую каждому слову, каждой интонации. Каков старик! И каков переводчик! Я еще таких не видывала. Посочувствуйте мне.
    Стихи на смерть Элиота м.б. не хуже, но я почему-то не завидую. Наоборот - мне даже светло от мысли, что они существуют.
    Сейчас получила Вашу телеграмму. Благодарю Вас. Мне кажется, что я пишу это письмо очень давно.

Анна
15 февраля 1965
Комарово

3

Иосиф, милый!

    Так как число неотправленных Вам моих писем незаметно стало трехзначным, я решила написать Вам настояще, т.е. реально существующее письмо (в конверте, с маркой, с адресом), и сама немного смутилась.
    Сегодня Петров День - самое сердце лета. Все сияет и светится изнутри. Вспоминаю столько разных петровых дней.
    Я - в Будке. Скрипит колодезь, кричат вороны. Слушаю привезенного по Вашему совету Перселла ("Дидона и Эней"). Это нечто столь могущественное, что говорить о нем нельзя.
    Оказывается, мы выехали из Англии на другой день после ставшей настоящим бедствием бури, о которой писали в газетах. Узнав об этом, я поняла, почему я увидела такой страшной северную Францию из окон вагона. И я подумала: "Такое небо должно быть над генеральным сражением" (день, конечно, оказался годовщиной Ватерлоо, о чем мне сказали в Париже). Черные дикие тучи кидались друг на друга, вся земля была залита бурой мутной водой: речки, ручьи, озера вышли из берегов. Из воды торчали каменные кресты - там множество кладбищ и могил от последней войны. Потом был Париж, раскаленный и неузнаваемый. Потом обратный путь, когда хотелось только одного - скорей в Комарово; потом - Москва и на платформе все с цветами, все как в самом лучшем сне.
    Унялись ли у Вас комары? У нас их уже нет. Мы с Толей заканчиваем перевод Леопарди, а в это время стихи бродят где-то далеко, перекликаясь между собою, и никто не едет со мной туда, где сияет растреллиевское чудо - Смольный собор.
    И в силе остаются Ваши прошлогодние слова: "Главное - это величие замысла".
    Благодарю за телеграмму - античный стиль Вам очень удается, как в эпистолярном жанре, так и в рисунках; когда я их вижу, всегда вспоминаю иллюстрации Пикассо к "Метаморфозам".
    Читаю дневники Кафки.
    Напишите мне.

Ахматова

    P.S. Я думаю, что Вам бы понравилась моя встреча с Гарри. Жена его - прелесть.
    А вот совершенно забытое и потерянное мною четверостишие, которое вынырнуло в моих бумагах:

Глаза безумные твои
И ледяные речи,
И объяснение в любви
Еще до первой встречи.

    Может быть, это из "Пролога"?