|
Вопросы литературы. - 1993. - Вып. II. - С. 106-119.
Первыми монографическими исследованиями поэзии Анны Ахматовой после Октябрьской революции стали, как известно, две небольших по объему книги Б. М. Эйхенбаума ("Анна Ахматова. Опыт анализа", Пб., 1923) и В. В. Виноградова ("О поэзии Анны Ахматовой (стилистические наброски)", Л., 1925). Если исследование Виноградова, вопреки подзаголовку, было по своей природе преимущественно лингвистическим, Эйхенбаум рассматривал лирику Ахматовой и видел ее "новизну" и "неповторимость" прежде всего в сфере чистой стилистики. Но и он начинал свой конкретный анализ с категории грамматической, а именно с необычного синтаксиса этого поэта, считая его чуть ли не ключом к постижению новой природы ахматовской лирики1. Ахматова, разумеется, хорошо помнила эту книжку Эйхенбаума, в чем-то отдавала ей должное, но в разговорах с друзьями последних лет все-таки отзывалась о ней холодно, а иногда даже явно несправедливо, упрекая автора в "боязни остаться в обозе" филологии и критики того времени, когда в области поэзии на первом плане, естественно, фигурировало новаторство Маяковского и Хлебникова. Но ведь о смелой новизне ее поэтики - после уже тогда полузабытой, едва ли не провидческой статьи Н.В. Недоброво в журнале "Русская мысль" за 1915 год - теперь, после революции, не говорил и не писал никто; первым именно об этом вновь заговорил Эйхенбаум, правда, почти не касаясь тематики ее новых, только что вышедших книг "Подорожник" и "Anno Domini MCMXXI". Как поэта, принадлежащего к прошлому, Ахматову воспринимали тогда даже такие авторитеты, как Ю. Н. Тынянов и К. И. Чуковский. Вскоре обрушились на нее, на долгие годы заставив ее замолчать, и оскорбительные выпады критиков РАППа, и негласное запрещение печатать ее стихи, исходившее из ЦК партии большевиков. Эйхенбаум искренне и увлеченно продолжал любить стихи Ахматовой. Ее "новизну" он чувствовал и ценил высоко, но объяснить ее попытался в своей книге чисто формально - ведь он был одним из ведущих ученых-"формалистов" группы "ОПОЯЗ", одним из его столпов. Как бы ни было верно все пристально им замеченное, в этой ранней работе он в свои наблюдения тогда еще недостаточно углубился. Да и писал он эту книгу, имея в руках только "Вечер", "Четки", "Белую стаю", "Подорожник" и "Anno Domini", - почти все самое главное, "узловое", "заветное", как говорила Ахматова, весь ее поэтический "второй период", длившийся до конца ее жизни, все это было впереди. Тем не менее и теперь, даже в наши трудные дни, маленькая книжка Эйхенбаума перечитывается с интересом и благодарностью. Особое внимание Эйхенбаума привлекла у Ахматовой необычная значительность, да и просто количество такой, казалось бы, сугубо служебной, простейшей части речи, как союзы: "И", "А". К ним он причислял еще "Но", "Только", "Затем, что", отмечая, какую новую экспрессивную остроту эти союзы придают ахматовскому лирическому "разговору", какую энергию сообщают они сплошь и рядом интонациям поэта. Ряд убедительных примеров наглядно подтверждал эту мысль выдающегося ученого. Эйхенбаум считает, что роль этих союзов, особенно союза "А" - "чаще всего в начале первой или предпоследней строки заключительной строфы, т. е. там, где сгущается смысл стихотворения", - несет на себе "нюансировку эмоции", "часто ... имеет характер неожиданной заключительной pointe, обостряющей и подчеркивающей все предыдущее...". Он видит в этом обилии и более или менее постоянном месте таких союзов "одну из характернейших деталей стиля"2 Ахматовой. Теперь мы можем пойти дальше по намеченному им пути. Почему-то Б. М. Эйхенбаум не обратил внимания на то, что уже в первых книгах стихов Ахматовой девятнадцать стихотворений, очевидно, не случайно, а сознательно и уверенно начинаются как бы отрывочно - с союза "И" или - несколько реже - с близкого по смыслу "А". Как будто с середины "разговора", без подготовки, без вступления. С конца 30-х годов таких случаев становится все больше; в итоге их более восьмидесяти, если считать и незаконченные наброски. Впервые союзом "И" начинался один "стишок" (ахматовское слово применительно к подобным ее произведениям) маленького цикла "Читая "Гамлета": И как будто по ошибкеПока это еще только стилистический прием, иногда как бы нагнетаемый анафорическим "перечислительным" повтором в следующих строках: И мальчик, что играет на волынке,Или И жар по вечерам, и утром вялость,В 20-е годы так начиналось уже нечто совсем другое, гораздо более серьезное: И неоплаканною теньюТогда же, в 20-х годах, были написаны все три "библейских" стихотворения, по-своему знаменовавшие начало лиро-эпического строя в поэзии Ахматовой: "Рахиль" - И встретил Иаков в долине Рахиль...,"Лотова жена" - И праведник шел за посланником Бога...,"Мелхола" - И отрок играет безумцу царю...Тем же "И", но уже звучавшим как трагический вздох, открывалась и "Клевета" ("И всюду клевета сопутствовала мне..."), и "Новогодняя баллада" ("И месяц, скучая в облачной мгле, Бросил в горницу тусклый взор"). Но этим же союзом открывался в рукописи и весь сборник "Anno Domini" 1922 года: "Петроград, 1919" (первоначально: "Согражданам") начинается строкой: И мы забыли навсегда...К тому же 1919 году относится стихотворение, как будто вырвавшееся из самой гущи событий лета 1917-го: И целый день, своих пугаясь стонов,В 1939 году так же был начат в Фонтанном доме "Приговор", сначала закамуфлированный для цензуры под нечто "любовное", а на самом деле входивший в состав "Реквиема": И упало каменное словоЗдесь, как мы видим, в начале последней строфы вступает в свои права - и еще какие! - другой союз: "А не то...", оборванный многозначительным многоточием. Нетрудно расслышать стон, подавляемый этим "А не то...". А через год, неожиданно выбрав для эпиграфа строку Заболоцкого, поэта ей далекого и, как она знала, ее стихи не любившего, - "В лесу голосуют деревья", - Ахматова пишет: И вот, наперекор тому,Кстати, в контексте этого стихотворения обратим внимание на сгущение характерных для поэзии Ахматовой "прозаизмов", как будто вызванных этим начальным "И вот" и на этот раз как будто намеренно обнаженных: "голосую з а", "а дело в том", "что значит". Это тоже за пределами чистой стилистики, стилистического приема. Проходит лет пять, и уже совсем по другому поводу, по сугубо личному, как говорится, и тем не менее, как всегда, таинственно-лирическому, Ахматова снова начинает своим любимым "И" стихотворение, входящее в цикл "Разрыв": И как всегда бывает в дни разрыва,Это - 40-е годы. А вот из 50-х, вслед когда-то близкому человеку, погибшему в лагере: И сердце то уже не отзоветсяРетроспективно, в 1964 году, в цикле "Шиповник цветет" ("Из сожженной тетради") вновь возникает в ее памяти гражданская казнь 1946 года; стихотворение заключает цикл всего четырьмя строками: И это станет для людей"Веспасиан" здесь навеян Римом - по пути из Таормины, где Ахматова на старости лет была награждена международной литературной премией. Приведем здесь и еще одно из последних стихотворений, из цикла "Четверостишия": И яростным вином блудодеяньяЭто звучит уже так, как будто написано сегодня. Анна Андреевна в подобных случаях говаривала: "Не удивляйтесь - со мной это бывает". То же движение, то же развитие во времени, то же углубление и расширение смыслового диапазона можно проследить и в стихах, начинающихся союзом "А". Ограничимся несколькими примерами и датами этих зачинов, - они сами по себе достаточно красноречивы: ...А там мой мраморный двойник...(это уже о великих жертвах Отечественной войны). Следующие примеры нельзя не привести полностью: А я уже стою на подступах к чему-то,Это из короткого цикла "Смерть", написано в эвакуации, во время тяжкой болезни. Там же, в Ташкенте, возник и незаконченный набросок: А умирать поедем в СамаркандВот еще нечто почти фольклорное: ПЕСЕНКАЦикл поздних "Четверостиший" 60-х годов как будто завершает такое, тоже не имеющее точной даты: А как музыка зазвучала,Трудно не заметить, что все эти зачины с "И" и "А" у Ахматовой друг другу близки: то прямым соответствием по смыслу, то как бы какой-то интонационной перекличкой, то, наконец, своим чередованием в контексте наиболее развернутых лирических высказываний поэта. Наряду с этими союзами нередко возникают еще два: "Но" (дважды тоже в начале стихотворения - "Но я предупреждаю вас, Что я живу в последний раз..." и "Подвал памяти") и "Только", гораздо крепче связанное с контекстом и более характерное для ранних стихов Ахматовой. Оба наиболее привычных в ее лирике союза "И" и "А" носят явно структурный, а иногда и ведущий характер в ее поэтическом мышлении. Не потому ли из положения в самом начале стихотворения, почти спонтанно его открывающего читателю, эти союзы легко переходят в срединные и, что особенно важно, в начало или в последние строки заключительной строфы. Здесь многое заслуживает внимания уже в первых книгах Ахматовой, а с течением времени становится как будто тоже одной из ее "тайн ремесла". Начинается это с уже цитированных выше стихов: "И мальчик, что играет на волынке...", "И жар по вечерам, и утром вялость...", где перечисляются одна за другой те или иные детали, из которых складывается лирический пейзаж, передается с удивительной непосредственностью душевное состояние "лирической героини", нагнетается или обостряется эмоция, возникает образ, развивается мысль автора. Это характерно, например, для более позднего восьмистишия: Земной отрадой сердца не томи,Троекратное начальное "И" второй части этого короткого стихотворения развивает и постепенно сгущает его не только лирический, но и философский посыл. В восьмистишии 1913 года "Твой белый дом и тихий сад оставлю..." вторая половина, особенно предпоследняя строка, наверно, могла показаться кому-то из читателей, привыкших к поэтике символизма, чуть ли не эпатирующим приемом, осуществить который помогают союзы "И" и "А": И ты подругу помнишь дорогуюНа протяжении всего дальнейшего пути Ахматовой структурная, динамическая функция этих союзов все более углубляется и возрастает. В стихотворении "Не с теми я, кто бросил землю На растерзание врагам", так дорого ей стоившем, вызвавшем негласное запрещение печатать ее в дальнейшем, союзы "А", "И" и "Но", начинающие строки двух последних строф, как бы несут на себе основной смысл и сдержанный пафос этой поэтической декларации: ...А здесь, в глухом чаду пожараИногда функция этих союзов становится решающей в композиции стихотворения. Так, однажды, слушая звукозапись бурной романтической пьесы Шумана со странным названием "Юмореска" в исполнении Святослава Рихтера, Ахматова тут же написала на случайном листке из блокнота: ...И мне показалось, что это огниПотом, для печати, она сама назвала это - "Отрывок", как бы подтверждая заголовком преднамеренность избранной ею формы, как уже не раз делала это и прежде. Четырехкратное "И" в начале строк служит здесь своего рода мотором лирического движения. Стихия Музыки, всю жизнь так много значившая в поэзии Ахматовой начиная с юности ("Звенела музыка в саду Таким невыразимым горем..."), звучит поразительной кульминацией в конце стихотворения 1961 года "Слушая пение" ("Женский голос, как ветер, несется..."): И такая могучая силаТак о музыке она, кажется, еще никогда не писала, даже в стихотворении, озаглавленном "Музыка". Так называемый "противительный" смысл союза "А", несущий в себе противопоставление, редко встречается в лирике Ахматовой. Но уж если встречается, особенно в середине стихотворения, то становится главным, решающим. Едва ли не самый разительный тому пример: Один идет прямым путем,Союзом "А" начинаются срединные строфы стихотворений, связанных в разное время ее жизни с самыми откровенными признаниями - о том, каких мук стоило ей порой подслушать, внутренним слухом уловить ту "божественную диктовку", без которой у нее вообще никогда не рождались стихи (никогда за "столом", как в известном цикле Марины Цветаевой!). В 1916 году она писала в обращении к своему другу, поэту Михаилу Лозинскому: Они летят, они еще в дороге,А в 1943-м, в трудные, "огнедышащие" ташкентские дни, скова звучит у нее та же тема, с тем же эпитетом и с тем же "А": А я дописываю "Нечет"В цикле "Северные элегии", может быть, наиболее "автобиографическом" произведении Ахматовой, союзы так же явственно выходят из своих скромных грамматических рамок. Тут они сплошь и рядом неожиданно связывают нечто трудно связуемое. Например, образ матери с ее "наследством доброты" - "Ненужный дар моей жестокой жизни" - посреди "России Достоевского". Или в другой элегии, о "подмененной жизни", - так никогда и не встреченные друзья, и пропущенные зрелища, и "тайный хор" ненаписанных стихов, который, "может быть, еще когда-нибудь Меня задушит...". В том же цикле (элегия "И никакого розового детства...") союзы разворачивают автобиографический сюжет наплывами воспоминаний: И вот я, лунатически ступая,А в элегии о Памяти - "Есть три эпохи у воспоминаний..." - с союзом "И" происходит уже что-то и вовсе необычное: он повторяется в начале строк одиннадцать раз, сначала как будто просто служебно, как грамматически связующее звено, но во второй половине этого большого стихотворения совсем в другом качестве - нагнетая, усугубляя и доводя наконец до предельного накала "горчайшую" мысль поэта: И нет уже свидетелей событий,Отсюда начинается "кода": Мы сознаем, что не могли б вместитьВ одной из записных книжек Ахматова говорит о 1936 годе как о начале нового, "второго периода" своего творчества, наступившего после целого десятилетия вынужденной немоты: "И, принявшая опыт этих лет - страха, скуки, пустоты, смертного одиночества, в 1936-м я снова начинаю писать, но почерк у меня изменился, но голос уже звучит по-другому. А жизнь приводит под уздцы такого Пегаса, который чем-то напоминает апокалипсического Бледного коня или Черного коня из тогда еще не рожденных стихов3. Возникает "Реквием" (1935-1940). Возврата к первой манере уже не может быть. Что лучше, что хуже, судить не мне. 1940 - апогей. Стихи звучали непрерывно, наступая на пятки друг другу, торопясь и задыхаясь: разные и иногда, наверно, плохие"4. Запись эта уже неоднократно цитировалась, в частности и мною. Но она необходима и здесь, при аналитическом рассмотрении столь многозначительного элемента поэтики Ахматовой. Здесь тоже сказывается эта новая "манера", этот изменившийся "почерк" поэта. И даже еще раньше того года, который в записи Ахматовой обозначен как определенная веха. Кажется, единственное стихотворение, датированное 1933 годом, - "Привольем пахнет дикий мед...". Оно слишком для нас важно, чтобы не привести его полностью, - читатель должен иметь его перед глазами: Привольем пахнет дикий мед,Недаром эти стихи так высоко оценили и Пастернак, и Мандельштам. Это одна из вершин поэзии Анны Ахматовой, а в наши дни она приобретает новый трагический пафос. И, как это ни странно, вновь служит этому скромнейшая "часть речи", все то же "И", словно подготовленное концом первой строфы и все-таки открывающее вторую, главную, каким-то неожиданным смелым поворотом. Подобные неожиданности в лирике Ахматовой В.В. Виноградов называл "внезапно-ассоциативными "привесками", приводя примеры из ее ранних книг и подчеркивая их роль "в общей эмоциональной окраске речи"5. В дальнейшем ее творчестве нельзя не заметить, что наиболее распространенное в обычной речи соединительное значение союза "И" становится все более эфемерным, а то и таинственно-обманчивым. Это "И" все чаще ведет нас в глубины и средоточия мировосприятия поэта. В стихотворении "Три осени", состоящем из семи строф, три срединные начинаются с "И". Последняя строчка - решающая, ради нее, может быть, все остальное: И это не третья осень, а смерть."Реквием", широко признанный "народным", кончается строками "Эпилога": И голубь тюремный пусть гулит вдали,Как видим, "стилистический прием" вырастает в поэзии Ахматовой в нечто неизмеримо более значительное и широкое. Многое им затронуто, подхвачено и освещено. Тут и "тайна тайн" как будто бы настежь распахнутой в лирической поэзии души. И любовь. И добровольное отречение от житейских благ ("…И отступилась я здесь от всего, От земного всякого блага"). И свидетельства о великих потрясениях эпохи, "которым не было равных". Нет, все это совсем не так просто у той, которая с таким горьким сарказмом сказала о себе в своей "Поэме без героя": Я - тишайшая, я - простая, Примечания
1. В 1926 году несколько страниц посвятил синтаксису Ахматовой и В. М. Жирмунский в "Дополнениях" к своей статье 1916 года "Преодолевшие символизм" ("Вопросы теории литературы", Л., 1928, с. 332-336). вверх 2. Б.М. Эйхенбаум, Анна Ахматова. Опыт анализа, П., 1923, с. 40, 42, 44. вверх 3. Вероятно, стихотворение Иосифа Бродского ("Был черный небосвод светлей тех ног..."). вверх 4. В. Виленкин, "В сто первом зеркале", изд. 2-е, дополненное, М., 1990, с. 95. вверх 5. В. В. Виноградов, Избранные труды. Поэтика русской литературы, М., 1976, с. 441. вверх |
|
|
|
|