Ирина Пунина
О Валерии Срезневской
Звезда, 1989. - № 6. - С. 137-141
В последние годы жизни Анна Андреевна иногда повторяла: "На земле только три человека говорят мне "ты": Валя, Ирка и младшая Акума". Валя - это Валерия Сергеевна Cрезневская, подруга Анны Андреевны с детских лет. Не только их отношения на "ты" были уникальными в окружении Анны Андреевны, Валерия Сергеевна была единственным человеком, дружеские отношения с которым Анна Андреевна поддерживала всю свою жизнь и прямо сказала об этом в стихах:Памяти В.С. СрезневскойАня Горенко и Валя Тюльпанова - девичья фамилия Срезневской - познакомились еще в прошлом веке, по их рассказам, на детском пляже в Гунгербурге, куда их увозили на лето из сырых петербургских пригородов. Вспоминая об этом в конце жизни, они перебивали и дополняли друг друга, называя имена нянек и гувернанток и посмеиваясь над ними.
Почти не может быть, ведь ты была всегда:
В тени блаженных лип, в блокаде и в больнице,
В тюремной камере и там, где злые птицы,
И травы пышные, и страшная вода.
О, как менялось все, но ты была всегда,
И мнится, что души отъяли половину,
Ту, что была тобой,- в ней знала я причину
Чего-то главного. И все забыла вдруг...
Но звонкий голос твой зовет меня оттуда
И просит не грустить - и смерти ждать, как чуда.
Ну что ж! попробую.
9 сентября 1964
Комаровo
Они вместе учились в Царскосельской Мариинской гимназии, часто вместе возвращались после уроков, посещали одни и те же детские праздники, гуляли в парках. Многие решающие в жизни Ани Горенко события и встречи произошли на глазах Вали Тюльпановой-Срезневскои.
В своем творчестве и в человеческой судьбе Анна Ахматова шла твердо, уверенно, целеустремленно, интересовавшие ее в юности и в молодости поэты, друзья, знакомые в дальнейшем, как бы исчерпав ее интерес к ним, отстранялись ею, иногда даже безжалостно. Ее душа, ее творческая сущность жаждали нового общения, новых открытий. Почти до самых последних лет жизни она редко обращалась к прошлому, прежние знакомства и дружеские связи поддерживала лишь иногда, временами.
И это было не только в силу сложившихся обстоятельств:Меня, как реку,Огромная личная сила, направленная, главным образом, на творчество, как будто заставляла ее выпивать до дна, исчерпывать взаимоотношения с людьми и затем отстранять со своего жизненного пути тех, кто ей больше не был интересен.
Суровая эпоха повернула.
Мне подменили жизнь. В другое русло,
Мимо другого потекла она,
И я своих не знаю берегов...
Многие отношения, конечно, были разрушены неумолимым ходом событий, но, как бы то ни было, Валерия Сергеевна была единственным человеком, дружбу с которым Анна Андреевна сохраняла на протяжении всей жизни.
В конце двадцатых годов Акума охотно устраивала для меня лыжные прогулки по Фонтанке. В такие дни, бодро встав, она одевалась, брала легкие беговые мамины лыжи, а я - свои неуклюжие детские, и мы спускались на лед реки. На лыжах Акума шла легко, свободно скользя по лыжне. Я отставала, падала, мерзла. Самые счастливые прогулки кончались заходом к Срезневским. У них была большая квартира на Моховой, 11, в бельэтаже: прихожая, налево - гостиная-приемная Вячеслава Вячеславовича и его маленький кабинет. Врач-психиатр, он в те годы имел большую частную практику. В глубине - проход в полутемную столовую, окна в ней с цветными стеклами выходили во двор. Детская и спальня окнами на Моховую.
В двадцатые годы их семья жила благоустроенно и уютно. В 1924 году у них родилась долгожданная дочь Ольга, дома ее называли Люля, в 1929 году - сын Андрей, Дидя. У детей была няня, в квартире жили еще две женщины: одна помогала доктору Срезневскому организовывать прием пациентов, другая занималась хозяйством.
У Срезневских я наслаждалась игрушками и покоем. Валерия Сергеевна и Акума в соседней комнате пили кофе и разговаривали, часто переходя на французский язык. В их разговоре я улавливала две главные интонации. Одна, более громкая, звучала, когда дело касалось воспитания детей или бытовых проблем. Здесь царствовала Валя. Громким, хорошо поставленным голосом, не давая себя остановить, она говорила подруге, какой режим лучше для детей, чем их полезно кормить, сколько часов при любой погоде они должны гулять, какими выносливыми и крепкими физически они должны вырасти. Здоровье детей было главной жизненной заботой Валерии Сергеевны. В этом, как и во многом другом, она была женщиной, казалось, совсем не близкой Анне Андреевне. Но вместе с тем, во многих и печальных, и радостных событиях они искали и находили друг у друга понимание и поддержку.
Иными были разговоры "взрослые", эти велись вполголоса, с недомолвками. Если я слышала что-нибудь непонятное, недосказанное, я надолго запоминала и думала потом об этом. Эти разговоры часто касались арестов, в частности родственников Вали, ее родной сестры Зины . Зинаида Сергеевна была одинокая неустроенная и неуравновешенная женщина. Валерия Сергеевна называла ее просто сумасшедшей: во-первых, она была убежденная вегетарианка, не ела "кого убивают" и много философствовала на эту тему. Валерия Сергеевна красочно рассказывала, как Зина, если поймает блоху, бежит к окну выпустить ее на волю - нельзя же блоху прищелкнуть; во-вторых, ее рассуждения о том, что нельзя никого притеснять - ни блоху, ни комара, ни цыпленка (про человека уже не говорилось), носили эмоциональный и агрессивный характер. Зину несколько раз арестовывали и забирали в ОГПУ. Но при относительной либеральности тех лет, после хлопот Срезневских, ее довольно быстро выпускали из тюрьмы, но в 1930-е годы она исчезла из Ленинграда уже окончательно.
В ноябре 1929 года у Срезневских родился сын Андрей. Я в ту зиму тяжело болела, несколько месяцев была на грани смерти. Летом 1930 года Срезневские снимали дачу на станции Горская - весь нижний этаж с верандой. Валерия Сергеевна уговорила Анну Андреевну поехать со мной к ним на дачу. Акуме выделили небольшую комнату, и я жила с ней там все лето. Трудно передать, до какой степени тогда Анна Андреевна не любила, презирала дачную жизнь. В то лето, видимо, она сочла необходимым поехать: здоровье мое было еще очень слабым. Я не могла бегать с детьми, много лежала. Акума постоянно мерила мне температуру и чертила график.
Часто приезжал папа. Мы ходили с ним гулять в дальний конец улицы, покупать клубнику.
У Срезневских мне было хорошо. Хотя дома у меня был свой сад и меня любили, но взрослым было всегда некогда. И как ни любила я одиночество, дома его было слишком много. Я всегда чувствовала себя взрослой. А у Срезневских к детям было повышенное внимание. Игры были детские, и свобода была достаточная. Валерия Сергеевна рассказывала нам по вечерам интересные истории, иногда из своего собственного детства. Когда приезжал Вячеслав Вячеславович и у него было свободное время, он играл с нами. Тихий, веселый, он ходил чуть прихрамывая, носил широкий пояс, к которому был прикреплен перочинный ножик. Он вырезал нам кораблики и лодочки из коры, мастерил лук и стрелы, потом мы играли в индейцев. Изредка Вячеслав Вячеславович доходил с нами до моря, на Горской оно далеко от станции. Было очень интересно, но я так уставала, что на обратном пути Вячеславу Вячеславовичу иногда приходилось сажать меня на спину. Люля была сильнее и выносливее меня, хотя почти на три года младше.
Акума не принимала участия ни в прогулках, ни в домашних заботах, не играла с детьми. Утром она подолгу спала, проснувшись, лежа читала. Помню том Шекспира на английском языке, в чудесном зеленом кожаном переплете. Как только стало заметно, что я вполне сжилась с обстановкой и начала поправляться, она все чаще стала уезжать в город. Я уютно чувствовала себя около Валерии Сергеевны, мне доверяли мальпост с маленьким Андреем. Я полюбила дачную жизнь и очень обрадовалась, когда Срезневские пообещали на будущий год снова взять меня на дачу.
В следующем, 1931 году профессору Срезневскому предоставили летнюю квартиру в служебном корпусе на территории Сестрорецкого курорта. Тогда это была приграничная зона, нам выписали пропуска, которые давали право на приобретение железнодорожных билетов и входя в парк санатория. Квартира состояла из двух комнат: спальни и проходной кухни-столовой. По сравнению с тридцатым годом быт изменился разительно. На Горской нас, детей, не касались никакие заботы - все было приготовлено, подано, убрано. В Курорте основные заботы легли на Валерию Сергеевну, а нам, девочкам, приходилось помогать. Всем приходилось довольствоваться казенным питанием из санаторной столовой, которое дома заправляли, улучшали, а маленькому Диде готовили отдельно. Вячеслав Вячеславовна кроме консультирования больных в Курорте служил еще в двух больницах в городе. Мы его редко видели. Папа бывал чаще, привозил деньги, продукты, игрушки, ходил с нами гулять.
Анна Андреевна приезжала редко, но обычно на целый день. В хорошую погоду все вместе ходили на пляж. Акума охотно купалась, заплывала от нас очень далеко. В Курорте море и пляж гораздо лучше, чем в других пригородах. В ясную погоду Акума показывала нам Кронштадт, лежащий почти напротив, и далекий финский берег, который с правой стороны вдавался мысом в море. Они с Валей опять вспоминали пляж в Гунгербурге и молодость.
В те годы граница проходила по реке Сестре, которая вблизи нашего корпуса впадала в залив. Деревянный мост через реку был загражден колючей проволокой. На том берегу ходили редкие часовые. В сухую погоду после обеда мы все укладывались в "тихий час" на берегу Сестры. Болтая вполголоса с Люлей, мы мысленной отправлялись в путешествие по столь близкой Финляндии и мечтали иметь там дачу.
В том же корпусе, что и Срезневские, жили семьи профессоров Скрабанского, Вредена, его молодого зятя хирурга Куприянова. По вечерам все вместе сидели на скамейках и обсуждали новости, привезенные из города. Валерия Сергеевна, окончив домашние хлопоты, садилась с ними. Она мало выходила из дома, в город не ездила, даже за пределы санаторного парка выходила редко.
К середине тридцатых годов Акума уже не приезжала в Курорт. Быт становился все труднее. Была карточная система. У Срезневских в их ленинградской квартире отнимали одну комнату за другой. Их квартира стала коммунальной. Частной практикой врачам запретили заниматься. Когда мы с Акумой приходили на Моховую, Валерия Сергеевна обстоятельно рассказывала, как она добывает продукты для детей. Когда открыли "Торгсин", она стала регулярно относить туда свои вещи. Возвращаясь возбужденная и по нескольку раз рассказывала Анне Андреевне, как приемщица определяет пробу, взвешивает принесенную ею серебряную ризу от иконы или шейную цепочку.
Жизнь становилась все неустроенней и труднее. Однажды, когда мы пришли на Моховую, Валерия Сергеевна сидела около ванной колонки и подбрасывала в топку опилки:
- Вот видишь, Аня, мне принесли два мешка опилок, и я топлю ванну. Конечно, скучно все время подбрасывать опилки, но ведь дров все равно нету.
Может быть, склонность к трезвой практичности была одной из тех черт, которые ценила в ней Ахматова.Вместо мудрости - опытность, пресноеНезадолго до войны Валерия Сергеевна все-таки потеряла душевное равновесие, и с ней стали случаться нервные припадки. Однажды Акума вернулась от нее, позвала папу и меня, рассказывала, что пришлось отправить Валю в больницу, дома никак нельзя было оставить ее в таком состоянии. Через некоторое время Люля взяла ее из больницы, и они уехали к знакомым в Сиверскую. Квартиру в Курорте уже не давали даже на лето. С 1938 года санатории для нервнобольных в Курорте закрыли и передали в ведомство НКВД. Приграничная зона стала совершенно закрытой.
Неутоляющее питье.
А юность была как молитва воскресная…
Мне ли забыть ее?
В июне 1941 года Люля кончила девятый класс, и это - все образование, которое она смогла получить.
Вячеслав Вячеславович умер в блокаду 25 марта 1942 года. Валерия Сергеевна с детьми из своей квартиры перебралась в комнату на четвертом этаже того же дома, окнами во двор, чтобы меньше слышать гул обстрелов. Люля поступила работать санитаркой в детскую больницу, а потом перешла на хлебозавод, работницей на конвейер. Как ей пригодились физическая закалка и выносливость. Работу на конвейере мало кто выдерживал. Она же проработала там всю блокаду, оставшись единственным кормильцем семьи, и всех вытянула.
Анна Андреевна была вывезена из Ленинграда 28 сентября 1941 года. Мое общение со Срезневскими поддерживалось через мою двоюродную сестру Марину Пунину, которая училась в школе вместе с Люлей. У них были общие друзья, и они нередко собирались в квартире Александра Николаевича Пунина. С наступлением зимы мы стали встречаться реже. Война разлучила нас.
После нашего возвращения в Ленинград, с осени 1944 года, к нам на Фонтанку, 34, стали заходить Валерия Сергеевна, Люля и Андрей, которому было только пятнадцать лет, а он уже давно работал.
Марина Пунина, иногда и я с ней, заходила к Срезневским на Моховую. Наши разговоры тогда были о пережитой войне, кто где был, с кем виделся, вспоминали наших погибших сверстников.
Глубокой осенью 1945 года вернулся из госпиталя один из школьных товарищей Марины Пуниной - Володя Мовшович, израненный, без обеих ног... Вскоре Ольга Срезневская вышла за него замуж.
Акума иногда ходила на Моховую, тогда она еще свободно преодолевала лестницу на четвертый этаж. Но чаще приходила на Фонтанку Валя, подолгу сидела около Акуминой кровати. Они обсуждали текущие события, улучшавшуюся понемногу жизнь города, литературные новости. Однажды, в начале 1946 года, на Фонтанку пришла Люля и сказала, что маму арестовали. Видимо, у нее снова обострилось психическое расстройство, накануне вечером она, утомленная, голодная, стояла в очереди, с кем-то поспорила, сказала что-то не то, и ее забрали. Никакие хлопоты и свидетельства о ее расстроенном здоровье не помогли. Ей дали семь лет лагерей. Акума давала деньги для передач и посылок, но вскоре и в нашей жизни все изменилось. Люля продолжала к нам приходить, мы чем могли помогали друг другу. Муж ее оказался человеком мужественным, начал работать в инвалидной артели. На редкость счастливая вышла у них семья. В 1948 году у них родилась дочка Лена, а через четыре года маленькая Ольга. В нашем поколении таких счастливых хороших семей было очень мало.
В 1952 году нас с Акумой выселили из Фонтанного дома на улицу Красной Конницы. Марина вышла замуж. В тот год мы реже встречались с Срезневскими.
В 1953 году возвратилась в Ленинград Валерия Сергеевна, после долгих забот о прописке Люля принялась хлопотать ей пенсию. Это было очень сложно. Она могла получить только вдовью пенсию, а для этого требовались десятки справок. Акума и здесь, и в Москве добывала ходатайства и письма, в которых было написано о всех заслугах Срезневских, начиная со знаменитого академика Измаила Ивановича.
Когда мы летом 1961 года переехали на Широкую, Валерия Сергеевна стала чаще к нам приезжать, но в то время к Ахматовой уже шел поток посетителей; "ахматовка" распустилась пышным цветом. Валерия Сергеевна чаще сидела у меня или слушала Романа Альбертовича. Он читал ей стихи, и они пускались во вдохновенные разговоры о поэзии.
В 1962 году Анне Андреевне дали прочитать воспоминания о поэтической жизни Петербурга первых послереволюционных лет, написанные на Западе. Многое в них ей не понравилось, но особенно возмутило ее то, что было написано о Николае Степановиче Гумилеве и об их отношениях. В то время, исподволь нащупывая благоприятную почву, она хотела добиться реабилитации Гумилева. Она вызвала к себе Павла Николаевича Лукницкого, который в двадцатые годы много занимался изучением биографии и поэтического наследия Гумилева, а в послевоенные годы переехал, в Москву и не виделся с Анной Андреевнoй.
По просьбе Анны Андреевны Лукницкий через прокурора Малярова познакомился в архиве с делом Н.С.Гумилева, и казалось, что можно было ходатайствовать о снятии запрета с имени Гумилева, что появляется возможность публиковать его стихи. В этих хлопотах большую поддержку Анне Андреевне постоянно оказывал Валентин Петрович Гольцев - тогда один из редакторов газеты "Известия". Но появившиеся западные публикации снова бросили тень на имя Гумилева. Анна Андреевна хотела противопоставить тем мемуарам воспоминания своих современников, знавших ее и Гумилева еще в десятые годы. Она убедила написать свои воспоминания Веру Алексеевну Знаменскую, но, познакомившись с ними, не нашла в них того, что ожидала. Вера Алексеевна вспоминала больше Н.В.Недоброво и его жену Любовь Александровну. С Анной Андреевной Вера Алексеевна познакомилась в 1913-1914 гг. и мало могла вспомнить о более раннем времени, которое особенно интересовало Анну Андреевну.
Акума сердилась и даже ссорилась с Верой Алексеевной, но затем мудро вспомнила, что о самом начальном периоде отношений ее с Гумилевым помнит Валя. Акума просила меня поехать за Валей и привезти ее на Широкую. Встретившись, они стали дружно вспоминать. Акума напоминала отдельные факты, стихи Николая Степановича. Валерия Сергеевна вспоминала по-своему. Разговор был очень интересный, но писать Валерии Сергеевне было трудно. Она и раньше не была к этому склонна, а в то время она часто хворала. Акума торопила, объясняла Люле, как это важно для Валерии Сергеевны, говорила, что рукопись купит Пушкинский дом.
Наконец Валерия Сергеевна написала несколько страниц воспоминаний. Но и они не понравились Акуме. Она говорила, что все это не то, хотя многое было написано со слов самой Анны Андреевны. Кое-что они вместе поправили, и Валерия Сергеевна еще раз переписала все своей рукой, как настаивала на этом Акума.
Тетрадь, написанную Валерией Сергеевной, Анна Андреевна отвергла, и Валерия Сергеевна подарила ее мне с надписью: "Ире, для ее неподкупного суждения".
