Звезда. - 1996. - № 3.
Ветер рябит поверхность Фонтанки, заставляя змеиться, расплываться на ней отражение одного из самых старинных и красивых зданий Петербурга - Шереметевского дворца, или Фонтанного Дома, прозванного так его владельцами по имени реки. Он стоит несколько в стороне от набережной, отделенный от нее тяжелым, изящным кружевом чугунной решетки и обширным cour d'honneur - парадным двором. "Клинопись фонарей в Фонтанке", - записала когда-то Ахматова в одной из черновых тетрадей, вспомнив, по-видимому, в этот миг о предмете занятий своего второго мужа, ассириолога Владимира Шилейко. Она проходила по плитам этой набережной не так уж давно, всего сорок с лишним лет назад. Она прожила в Шереметевском дворце, точнее, в его южном садовом флигеле, в общей сложности около двадцати пяти лет.
Общеизвестно, что Ахматова была по сути своей человеком бездомным, существующим как бы вне быта, привыкшим скитаться по чужим квартирам, особенно в конце 1910-х - начале 20-х гг. Дом в житейском смысле слова, уютный, обжитой дом и она - понятия трудно совместимые. Впрочем, эта бездомность была свойственна эпохе в целом и поэтам эпохи - в особенности (стоит вспомнить Мандельштама, Цветаеву, Есенина, Хлебникова).
В поэзии Ахматовой существуют два понятия дома. Один из них - Дом Поэта, оба слова с большой буквы, как написаны они в стихотворении 1961 г. "Александр у Фив": "Ты только посмотри, чтоб цел был Дом Поэта". Это, скорее всего, нечто метафизическое, отвлеченное, духовная сфера поэта, обиталище его гения, нечто, находящееся уже словно в вечности, не обязательно связанное с крышей над головой. Именно в таком, и даже в еще более сложном, синтетическом смысле употреблено слово "дом" в одной из статей Ахматовой о Пушкине: "Мне надо привести в порядок мой дом", - сказал умирающий Пушкин. Через два дня его дом стал святыней для его Родины..."
Иногда Дом Поэта превращается у Ахматовой в сад или старый парк - тоже нечто сокровенное, потаенное, спрятанное от чужих взоров, поэтический заповедник, куда вход чужим закрыт. Например, в стихах 1921 г.:
Это не означает, однако, что Ахматову не манил и другой дом, дом в ином, житейском понимании, дом уюта и покоя. Но почти всегда возникала невозможность такого дома, невозможность идеального совмещения обоих понятий. Вечное противоречие многих поэтов - тяга к устойчивому, уютному дому и отталкивание от него ("Нет, лучше сгинуть и стуже лютой. / Уюта - нет, покоя - нет..." - у Блока, "Ты уюта захотела, / Знаешь, где он, твой уют!" - у Ахматовой).
Слово "дом" в житейском смысле чаще всего употребляется Ахматовой, чтобы констатировать отсутствие дома ("А веселое слово "дома" / Никому теперь незнакомо..." "Но где мой дом и где рассудок мой?") или - чтобы выразить сомнение в его существовании ("Что дома? есть ли дом?" - в письме к Н. Н. Пунину из Москвы 28 февраля 1934 г.). Здесь речь идет уже о Фонтанном Доме.
Ахматова говорила, что с уходом от Николая Гумилева, из Царского Села, она навсегда потеряла дом. И тем не менее за двадцать пять лет она привыкла считать Фонтанный Дом своим, о чем сообщила со свойственной ей иронией:
Более или менее окончательно Ахматова поселилась здесь в 1925 г., в служебной квартире сотрудника Русского музея, искусствоведа Николая Николаевича Пунина. Жизнь ее в этом доме была по-своему призрачной, странной, лишенной привычных бытовых измерений. Она приходила и уходила, возвращалась и снова уезжала... Здесь же, в соседних комнатах, жила первая жена Пунина - Анна Евгеньевна, урожденная Аренс, с дочерью Ириной, позже - муж Ирины и их маленькая дочь Аня. Обедали все вместе, за общим столом... Все это накладывало на жизнь Ахматовой в Фонтанном Доме особый отпечаток непрочности, временности, тем более что и брак ее с Пуниным так и не был зарегистрирован. Уютного, надежного дома не получалось. И все же Анна Андреевна осталась здесь и после разрыва с Луниным, просто перейдя в другую комнату, и вернулась сюда в конце войны, хотя, по-видимому, могла получить квартиру в другом месте. Выселена отсюда она была Институтом Арктики и Антарктики вместе с И. Н. Пуниной в 1952 г.
Чем же был столь притягателен Фонтанный Дом для Ахматовой? Видимо, особая аура старинного дворца была необычайно близка ее духовному бытию, необходима ее творчеству. Чем же именно?
В неопубликованном письме от 5 апреля 1923г., любезно предоставленном мне И. Н. Пуниной, Николай Пунин писал Ахматовой: "...я почувствовал, как, действительно, тебе важно жить в районе Фонтанки, на Фонтанке, где много Петербурга; неважен свет и еда, а Петербург..." Человек тонкой интуиции, Николай Николаевич понял, как важны для Ахматовой особенности именно этого места Петербурга, этой реки, этого дома. Те самые "петербургские обстоятельства", о которых Ахматова писала в прозе к "Поэме без героя", словно тучи, сгустились здесь, в этой точке города, на берегах Фонтанки. Сюда, в этот сад и в этот дворец, сходились, образуя поле особой напряженности, силовые линии различных эпох Петербурга, роковых бед и несчастий, приключившихся в разные времена с реальными жителями и литературными героями призрачного и трагического города, проклятого некогда Евдокией Лопухиной, несчастной женой Петра I. Города, о котором сама Ахматова писала:
М. М. Бахтин ввел в свое время в литературоведение понятие "хронотоп", буквально "времяпространство". Он писал по этому поводу: "Приметы времени раскрываются в пространстве, и пространство осмысливается временем". Речь идет о концентрации нескольких насыщенных временных слоев в одной пространственной единице. Вот таким хронотопом, где временные слои нескольких, столетий сгустились в пространстве до одновременности, и представляется мне Фонтанный Дом.
"Все, что в мире разделено временем, в вечности сходится в чистой одновременности существования <...> Эти разделения, эти "раньше" и "позже", вносимые временем, несущественны, их нужно убрать; чтобы понять мир, нужно сопоставить все в одном времени, т.е.. в разряде одного момента, нужно видеть весь мир как одновременный", - писал Бахтин.
Фонтанный Дом насыщенностью происшедших за два столетия здесь и поблизости событий создавал эту возможность - "видеть весь мир как одновременный". И, мучаясь по ночам бессонницей, прислушиваясь к шелесту листьев в саду за окном и к шорохам в доме, Ахматова могла ощущать одновременность происходящего, произошедшего сто, двести лет назад и совсем недавно. Последние, хриплые вздохи умирающей в своей дворцовой спальне в 1803 г. крепостной актрисы, жены графа Н. П. Шереметева Прасковьи Жемчуговой, убийство императора Павла, имитация казни Достоевского, подлинный расстрел Николая Гумилева (никогда уже ничего не узнать о последних его минутах), недавний арест их сына Льва и многое другое... Все происходило одновременно, вне времени. И ничто в мире столетиями не менялось, кроме карнавальных масок.
"Поэма без героя" в том виде, как она есть, с ее осмыслением давно прожитого, настоящего и даже грядущего, с ее временными и пространственными перебросками ("ИЗ ГОДА СОРОКОВОГО, / КАК С БАШНИ, НА ВСЕ ГЛЯЖУ" или "Это где-то там - у Тобрука, / Это где-то здесь - за углом"), могла зародиться, возникнуть только в Фонтанном Доме.
Кстати, из всех былых обитателей Фонтанного Дома (а многие из них: и графы Шереметевы, и их крепостные - были весьма яркими личностями) Ахматову больше всего интересовала Параша Жемчугова, ее история. Видимо, Ахматова находила в судьбе Параши что-то тревожаще близкое своей собственной.
Граф Николай Петрович Шереметев, человек, как почти все в его роду, незаурядный, без ума влюбился в молодую певицу собственного крепостного театра, обладавшую прекрасным, чистым сопрано и необычайным артистизмом, но жениться на ней долгое время не решался, боясь негодования света и двора. Пятнадцать лет она была его возлюбленной, и лишь в 1801 г. он тайно обвенчался с ней. Брак этот был оглашен только после ее смерти; она умерла от скоротечной чахотки, обостренной родами. Ахматова тоже болела в молодости туберкулезом, от этой болезни умерли все ее сестры.
Парашу очень мучило, по-видимому, то, что она жила с графом Шереметевым невенчанной. После ее смерти граф писал в "Поверенности сыну": "Долго боролся я с гласом закона Божия и с бренными предрассудками света сего о неравенстве состояния, с другой же стороны скромное чувство и строгие правила веры наполняли душу твоей матери, действовали сильно на ее внутреннее спокойствие, здоровье ее ощутительно стало увядать..." Ахматова тоже жила в Фонтанном Доме "невенчанной", и это ее тоже, по-видимому, тяготило.
Параше уже с 1795г. врачи из-за ее болезни запретили петь. В Фонтанном Доме она пела всего только один раз - в честь императора Павла после его восшествия на престол. Анна Ахматова тоже перестала "петь" именно в Фонтанном Доме: с 1923г. она какое-то время почти не писала стихов, и это, конечно, тревожило и ее. и Пунина. Он записал в своем дневнике 21 сентября 1923 г.: "Ан. перестала писать стихи; почему это, что это значит, вот уже год почти ни одного стихотворения? Она говорит, что это от меня..."
Эти параллели, возможно, не совсем убедительны, но особую привязанность к Параше и ее беде Ахматова, безусловно, чувствовала:
Не обошлось, конечно, и без создания легенд, что так любила Ахматова. В прозе к "Поэме без героя" она пишет, что Параша умерла родами, хотя, надо полагать, прекрасно знала о чахотке Параши, но, может быть, такая смерть казалась ей более драматичной. Белый зал дворца (ему посвящены знаменитые строчки "Поэмы" - "Только зеркало зеркалу снится, / Тишина тишину сторожит"), построенный Иеронимом Корсини в 1837г., Ахматова упорно называет залом Кваренги. По проекту Кваренги действительно строился галерейный флигель ("Эта свадебная затея"), деревянный, с куполом и колоннами, но он совершенно обветшал и разрушился и был заменен строением Корсини. Кстати, строчка из "Поэмы" - "И как купол, вспух потолок" - соответствует скорее тому, первому, уже не существовавшему залу Кваренги. В 1928 г. в "Записках историко-бытового отдела Русского музея" была напечатана статья Н. Лансере о перестройках Фонтанного Дома, в которой сообщались все эти данные, и Ахматова, скорее всего, должна была бы ее прочесть. Фонтанный Дом был передан в 20-е гг. Русскому музею. Сотрудниками музея осваивался, изучался богатый архив рода Шереметевых, и Ахматова тоже, видимо, имела возможность знакомиться с этими материалами хотя бы в публикациях. Вообще она застала Шереметевский дворец еще в первозданном виде, во всем его блеске и богатстве, не разрушенном, не разграбленном еще большевистской властью. Она видела роскошные анфилады его зал и гостиных с их антикварным убранством.
Было еще одно обстоятельство, которое особенно роднило Анну Ахматову, ее поэзию с Фонтанным Домом и которое, может быть, отчасти привносила она сама: постоянное предчувствие, постоянное ожидание беды. Эти старые стены, повидавшие столько трагедий, словно притягивали и предвещали все новые несчастья. Беда словно навсегда поселилась в этом доме со смертью Параши.
Личная любовная трагедия Ахматовой накладывалась здесь, в Фонтанном Доме, на трагедии предшествующих судеб и поэтому обретала как бы закономерный исход. Ее отношения с Пуниным завершились в 1938 г. окончательным разрывом. Но их любовь почти с самого начала была, по-видимому, самоубийственной борьбой двух талантливых, сложных, независимых натур. Уже в 1922 г., в начале их любви, Пунин писал Ахматовой: "Наш вчерашний разговор сильно изменил характер или окраску, что ли, моей любви к тебе. Она стала тревожной и мрачной, какой раньше не была; я чувствую теперь ее в сердце почти постоянно, в форме какой-то глубокой тоски <...> Что произошло? Почему все стало таким трагичным, как будто ты еще куда-то ушла..."
Четвертая из "Северных элегий" дает мрачную картину краха любви и вместе с тем точное описание места действия. Это прощание не только с некогда любимым человеком, но и с домом, и с садом, тоже любимым, но воплотившим в себе злые силы судьбы, ставшим символом боли. Это - пейзаж конца.
Анна Ахматова вернулась в Фонтанный Дом после эвакуации, в конце войны, и ей еще многое предстояло пережить в нем: встречу с Исайей Берлиным, разгромное постановление 1946 г., еще один арест сына, прощание с арестованным в 1949 г. и ушедшим навсегда - к смерти - Николаем Пуниным. И над всем пережитым за эти годы - утешением, успокоением, надеждой - возвышался шереметевский герб с его девизом: "Deus conservat omnia" ("Бог сохраняет все"), который Ахматова взяла эпиграфом к "Поэме без героя".
Видимо, художник инстинктивно стремится выбрать, найти для себя среду, которая наиболее полно соответствовала бы его духовному бытию, его творчеству. Именно такую среду, несмотря на все житейские неурядицы, Ахматова и нашла в Фонтанном Доме. Дача в Комарове так и осталась только Будкой. Фонтанный Дом был Домом, и в своих рукописях Ахматова с явным удовлетворением отмечает место написания стихотворения, иногда лишь двумя буквами - Ф. Д. Сама она стала еще одной легендой Шереметевского дворца, существенно переиначив на свой лад его ауру. Ее имя теперь навсегда соединено с этими словами - Фонтанный Дом. В конечном счете она так и осталась в нем вопреки выселению.
Ирина Аркадьевна Муравьева - журналист, научный сотрудник Музея Анны Ахматовой в Фонтанном Доме, автор сценария документального телевизионного фильма "Реквием", публиковалась в "Звезде", "Неве", "Авроре". Живет в С.-Петербурге.
Общеизвестно, что Ахматова была по сути своей человеком бездомным, существующим как бы вне быта, привыкшим скитаться по чужим квартирам, особенно в конце 1910-х - начале 20-х гг. Дом в житейском смысле слова, уютный, обжитой дом и она - понятия трудно совместимые. Впрочем, эта бездомность была свойственна эпохе в целом и поэтам эпохи - в особенности (стоит вспомнить Мандельштама, Цветаеву, Есенина, Хлебникова).
В поэзии Ахматовой существуют два понятия дома. Один из них - Дом Поэта, оба слова с большой буквы, как написаны они в стихотворении 1961 г. "Александр у Фив": "Ты только посмотри, чтоб цел был Дом Поэта". Это, скорее всего, нечто метафизическое, отвлеченное, духовная сфера поэта, обиталище его гения, нечто, находящееся уже словно в вечности, не обязательно связанное с крышей над головой. Именно в таком, и даже в еще более сложном, синтетическом смысле употреблено слово "дом" в одной из статей Ахматовой о Пушкине: "Мне надо привести в порядок мой дом", - сказал умирающий Пушкин. Через два дня его дом стал святыней для его Родины..."
Иногда Дом Поэта превращается у Ахматовой в сад или старый парк - тоже нечто сокровенное, потаенное, спрятанное от чужих взоров, поэтический заповедник, куда вход чужим закрыт. Например, в стихах 1921 г.:
А я иду владеть чудесным садом,В "Поэме без героя" адрес Дома - царскосельский парк:
Где шелест трав и восклицанья муз.
А теперь бы домой скорееДом, пристанище души находится не где-нибудь, а в холодном, зимнем царскосельском парке - почти что на леденящих просторах вечности.
Камероновой галереей
В ледяной таинственный сад,
Где безмолвствуют водопады,
Где все девять мне будут рады.
Как бывал ты когда-то рад...
Это не означает, однако, что Ахматову не манил и другой дом, дом в ином, житейском понимании, дом уюта и покоя. Но почти всегда возникала невозможность такого дома, невозможность идеального совмещения обоих понятий. Вечное противоречие многих поэтов - тяга к устойчивому, уютному дому и отталкивание от него ("Нет, лучше сгинуть и стуже лютой. / Уюта - нет, покоя - нет..." - у Блока, "Ты уюта захотела, / Знаешь, где он, твой уют!" - у Ахматовой).
Слово "дом" в житейском смысле чаще всего употребляется Ахматовой, чтобы констатировать отсутствие дома ("А веселое слово "дома" / Никому теперь незнакомо..." "Но где мой дом и где рассудок мой?") или - чтобы выразить сомнение в его существовании ("Что дома? есть ли дом?" - в письме к Н. Н. Пунину из Москвы 28 февраля 1934 г.). Здесь речь идет уже о Фонтанном Доме.
Ахматова говорила, что с уходом от Николая Гумилева, из Царского Села, она навсегда потеряла дом. И тем не менее за двадцать пять лет она привыкла считать Фонтанный Дом своим, о чем сообщила со свойственной ей иронией:
Особенных претензий не имеюФонтанный Дом постепенно втягивал ее в свою сферу. В 1919г. она прожила совсем недолго в его северном флигеле с Владимиром Казимировичем Шилейко, который был одно время домашним учителем детей графа Шереметева. Шилейко знал и рассказывал Ахматовой различные исторические предания, связанные с Фонтанным Домом.
Я к этому сиятельному дому,
Но так случилось, что почти всю жизнь
Я прожила под знаменитой кровлей
Фонтанного дворца... Я нищей
В него вошла и нищей выхожу.
Более или менее окончательно Ахматова поселилась здесь в 1925 г., в служебной квартире сотрудника Русского музея, искусствоведа Николая Николаевича Пунина. Жизнь ее в этом доме была по-своему призрачной, странной, лишенной привычных бытовых измерений. Она приходила и уходила, возвращалась и снова уезжала... Здесь же, в соседних комнатах, жила первая жена Пунина - Анна Евгеньевна, урожденная Аренс, с дочерью Ириной, позже - муж Ирины и их маленькая дочь Аня. Обедали все вместе, за общим столом... Все это накладывало на жизнь Ахматовой в Фонтанном Доме особый отпечаток непрочности, временности, тем более что и брак ее с Пуниным так и не был зарегистрирован. Уютного, надежного дома не получалось. И все же Анна Андреевна осталась здесь и после разрыва с Луниным, просто перейдя в другую комнату, и вернулась сюда в конце войны, хотя, по-видимому, могла получить квартиру в другом месте. Выселена отсюда она была Институтом Арктики и Антарктики вместе с И. Н. Пуниной в 1952 г.
Чем же был столь притягателен Фонтанный Дом для Ахматовой? Видимо, особая аура старинного дворца была необычайно близка ее духовному бытию, необходима ее творчеству. Чем же именно?
В неопубликованном письме от 5 апреля 1923г., любезно предоставленном мне И. Н. Пуниной, Николай Пунин писал Ахматовой: "...я почувствовал, как, действительно, тебе важно жить в районе Фонтанки, на Фонтанке, где много Петербурга; неважен свет и еда, а Петербург..." Человек тонкой интуиции, Николай Николаевич понял, как важны для Ахматовой особенности именно этого места Петербурга, этой реки, этого дома. Те самые "петербургские обстоятельства", о которых Ахматова писала в прозе к "Поэме без героя", словно тучи, сгустились здесь, в этой точке города, на берегах Фонтанки. Сюда, в этот сад и в этот дворец, сходились, образуя поле особой напряженности, силовые линии различных эпох Петербурга, роковых бед и несчастий, приключившихся в разные времена с реальными жителями и литературными героями призрачного и трагического города, проклятого некогда Евдокией Лопухиной, несчастной женой Петра I. Города, о котором сама Ахматова писала:
И царицей Авдотьей заклятый,Огромный пласт петербургской истории, связанный с самим Фонтанным Домом и родом Шереметевых, с их крепостным театром и певческой капеллой, с расположенным неподалеку Михайловским замком, "за окнами которого, - писала Ахматова, - казалось, еще убивают Павла", с Семеновскими казармами и Семеновским плацем, становился здесь средой, в которой она жила. Здесь, на Фонтанке, особенно ощущались беды этого зловещего города. Анна Андреевна сказала Лидии Корнеевне Чуковской, идя с ней по набережной реки в 1939 г., в самые тяжелые времена, после ареста сына, что Петербург ей "приелся": "Даль, дома - образы застывшего страдания". А позже, в прозе к "Поэме без героя" было написано: "Петербургские ужасы: могила царевича Алексея, смерть Петра, Павла, Параша Жемчугова, дуэль Пушкина, наводнение, тюремные очереди 1937 г., блокада".
Достоевский и бесноватый,
Город в свой уходил туман...
М. М. Бахтин ввел в свое время в литературоведение понятие "хронотоп", буквально "времяпространство". Он писал по этому поводу: "Приметы времени раскрываются в пространстве, и пространство осмысливается временем". Речь идет о концентрации нескольких насыщенных временных слоев в одной пространственной единице. Вот таким хронотопом, где временные слои нескольких, столетий сгустились в пространстве до одновременности, и представляется мне Фонтанный Дом.
"Все, что в мире разделено временем, в вечности сходится в чистой одновременности существования <...> Эти разделения, эти "раньше" и "позже", вносимые временем, несущественны, их нужно убрать; чтобы понять мир, нужно сопоставить все в одном времени, т.е.. в разряде одного момента, нужно видеть весь мир как одновременный", - писал Бахтин.
Фонтанный Дом насыщенностью происшедших за два столетия здесь и поблизости событий создавал эту возможность - "видеть весь мир как одновременный". И, мучаясь по ночам бессонницей, прислушиваясь к шелесту листьев в саду за окном и к шорохам в доме, Ахматова могла ощущать одновременность происходящего, произошедшего сто, двести лет назад и совсем недавно. Последние, хриплые вздохи умирающей в своей дворцовой спальне в 1803 г. крепостной актрисы, жены графа Н. П. Шереметева Прасковьи Жемчуговой, убийство императора Павла, имитация казни Достоевского, подлинный расстрел Николая Гумилева (никогда уже ничего не узнать о последних его минутах), недавний арест их сына Льва и многое другое... Все происходило одновременно, вне времени. И ничто в мире столетиями не менялось, кроме карнавальных масок.
"Поэма без героя" в том виде, как она есть, с ее осмыслением давно прожитого, настоящего и даже грядущего, с ее временными и пространственными перебросками ("ИЗ ГОДА СОРОКОВОГО, / КАК С БАШНИ, НА ВСЕ ГЛЯЖУ" или "Это где-то там - у Тобрука, / Это где-то здесь - за углом"), могла зародиться, возникнуть только в Фонтанном Доме.
Кстати, из всех былых обитателей Фонтанного Дома (а многие из них: и графы Шереметевы, и их крепостные - были весьма яркими личностями) Ахматову больше всего интересовала Параша Жемчугова, ее история. Видимо, Ахматова находила в судьбе Параши что-то тревожаще близкое своей собственной.
Граф Николай Петрович Шереметев, человек, как почти все в его роду, незаурядный, без ума влюбился в молодую певицу собственного крепостного театра, обладавшую прекрасным, чистым сопрано и необычайным артистизмом, но жениться на ней долгое время не решался, боясь негодования света и двора. Пятнадцать лет она была его возлюбленной, и лишь в 1801 г. он тайно обвенчался с ней. Брак этот был оглашен только после ее смерти; она умерла от скоротечной чахотки, обостренной родами. Ахматова тоже болела в молодости туберкулезом, от этой болезни умерли все ее сестры.
Парашу очень мучило, по-видимому, то, что она жила с графом Шереметевым невенчанной. После ее смерти граф писал в "Поверенности сыну": "Долго боролся я с гласом закона Божия и с бренными предрассудками света сего о неравенстве состояния, с другой же стороны скромное чувство и строгие правила веры наполняли душу твоей матери, действовали сильно на ее внутреннее спокойствие, здоровье ее ощутительно стало увядать..." Ахматова тоже жила в Фонтанном Доме "невенчанной", и это ее тоже, по-видимому, тяготило.
Параше уже с 1795г. врачи из-за ее болезни запретили петь. В Фонтанном Доме она пела всего только один раз - в честь императора Павла после его восшествия на престол. Анна Ахматова тоже перестала "петь" именно в Фонтанном Доме: с 1923г. она какое-то время почти не писала стихов, и это, конечно, тревожило и ее. и Пунина. Он записал в своем дневнике 21 сентября 1923 г.: "Ан. перестала писать стихи; почему это, что это значит, вот уже год почти ни одного стихотворения? Она говорит, что это от меня..."
Эти параллели, возможно, не совсем убедительны, но особую привязанность к Параше и ее беде Ахматова, безусловно, чувствовала:
Что бормочешь ты, полночь наша?По странному стечению обстоятельств тело умершей в санатории под Москвой Анны Ахматовой несколько дней лежало в морге московской больницы имени Склифосовского - в бывшем Странноприимном доме, построенном Н. П. Шереметевым по завещанию Параши...
Все равно умерла Параша.
Молодая хозяйка дворца.
Тянет ладаном из всех окон,
Срезан самый любимый локон,
И темнеет овал лица.
Не достроена галерея -
Эта свадебная затея,
Где опять под подсказку Борея
Это все я для вас пишу...
Не обошлось, конечно, и без создания легенд, что так любила Ахматова. В прозе к "Поэме без героя" она пишет, что Параша умерла родами, хотя, надо полагать, прекрасно знала о чахотке Параши, но, может быть, такая смерть казалась ей более драматичной. Белый зал дворца (ему посвящены знаменитые строчки "Поэмы" - "Только зеркало зеркалу снится, / Тишина тишину сторожит"), построенный Иеронимом Корсини в 1837г., Ахматова упорно называет залом Кваренги. По проекту Кваренги действительно строился галерейный флигель ("Эта свадебная затея"), деревянный, с куполом и колоннами, но он совершенно обветшал и разрушился и был заменен строением Корсини. Кстати, строчка из "Поэмы" - "И как купол, вспух потолок" - соответствует скорее тому, первому, уже не существовавшему залу Кваренги. В 1928 г. в "Записках историко-бытового отдела Русского музея" была напечатана статья Н. Лансере о перестройках Фонтанного Дома, в которой сообщались все эти данные, и Ахматова, скорее всего, должна была бы ее прочесть. Фонтанный Дом был передан в 20-е гг. Русскому музею. Сотрудниками музея осваивался, изучался богатый архив рода Шереметевых, и Ахматова тоже, видимо, имела возможность знакомиться с этими материалами хотя бы в публикациях. Вообще она застала Шереметевский дворец еще в первозданном виде, во всем его блеске и богатстве, не разрушенном, не разграбленном еще большевистской властью. Она видела роскошные анфилады его зал и гостиных с их антикварным убранством.
Так под кровлей Фонтанного Дома,Была в атмосфере опустевшего, оставленного владельцами Фонтанного Дома, как в любом старом дворце, еще и жутковатая таинственность, особенно близкая поэзии Ахматовой: когда идешь по сверкающей анфиладе комнат и вдруг, за последней дверью, попадаешь на узкую винтовую лесенку, ведущую на пыльный чердак, и неизвестно, что ждет тебя там... Ахматова считала себя причастной к мистике Зазеркалья - способной заглядывать в будущее, общаться с умершими хотя бы в стихах ("Новогодняя баллада"), "ведать начала и концы". И вся многоликая гофманиана "Поэмы без героя", ее карнавальные призраки, ее зеркала и явление героев из Зазеркалья, ее двойники впрямую связаны с Фонтанным Домом (это особенно ощутимо в либретто балета "1913 год", как бы параллельного "Поэме"). "В дело вмешался сам Фонтанный Дом", - писала Ахматова. Недаром и действие первых глав поэмы происходит именно в нем, там же, где они и пишутся. И карнавальная перекличка эпох: от чинных, неспешных шереметевских маскарадов, от безумных карнавалов времен "Бродячей собаки" и послереволюционных, затеваемых еще словно по инерции, как, например, маскарад 1921 г. в Институте истории искусств, Зубовском особняке - до "кроваво-черного карнавала" реальной советской жизни 20-х - 30-х гг. - тоже вполне уместна именно здесь, в Фонтанном Доме.
Где вечерняя бродит истома
С фонарем и связкой ключей, -
Я аукалась с дальним эхом,
Неуместным смущая смехом
Непробудную сонь вещей.
Было еще одно обстоятельство, которое особенно роднило Анну Ахматову, ее поэзию с Фонтанным Домом и которое, может быть, отчасти привносила она сама: постоянное предчувствие, постоянное ожидание беды. Эти старые стены, повидавшие столько трагедий, словно притягивали и предвещали все новые несчастья. Беда словно навсегда поселилась в этом доме со смертью Параши.
Что там - в сумраках чужих?Но именно в этой атмосфере - ожидания, предчувствия горя - Ахматова чувствовала себя своей. Она привыкла всю жизнь ждать новых несчастий, которые действительно приходили. Эсхатологизм мироощущения, в значительной степени свойственный нашему народу, по-своему разделила и Ахматова. "Со мной всегда так. Со мной только так и бывает", - в этих ее известных фразах звучит странное удовлетворение. Сладость одинокого страдания - в сумерках, возле умирающих в вазе хризантем, столь характерная для поэзии Иннокентия Анненского, которого 'Ахматова считала своим учителем, у нее приобретает совсем иной оттенок - возникает не от слабости, а от силы, претворяется в готовность выстоять, в горькое удовлетворение собственной стойкостью под ударами судьбы. Есть в этом и фатализм, связанный с верой, - знание того, что все не зря, не напрасно.
Шереметевские липы...
Перекличка домовых...
Осторожно подступает,
Как журчание воды,
К уху жарко приникает
Черный шепоток беды...
Личная любовная трагедия Ахматовой накладывалась здесь, в Фонтанном Доме, на трагедии предшествующих судеб и поэтому обретала как бы закономерный исход. Ее отношения с Пуниным завершились в 1938 г. окончательным разрывом. Но их любовь почти с самого начала была, по-видимому, самоубийственной борьбой двух талантливых, сложных, независимых натур. Уже в 1922 г., в начале их любви, Пунин писал Ахматовой: "Наш вчерашний разговор сильно изменил характер или окраску, что ли, моей любви к тебе. Она стала тревожной и мрачной, какой раньше не была; я чувствую теперь ее в сердце почти постоянно, в форме какой-то глубокой тоски <...> Что произошло? Почему все стало таким трагичным, как будто ты еще куда-то ушла..."
Четвертая из "Северных элегий" дает мрачную картину краха любви и вместе с тем точное описание места действия. Это прощание не только с некогда любимым человеком, но и с домом, и с садом, тоже любимым, но воплотившим в себе злые силы судьбы, ставшим символом боли. Это - пейзаж конца.
Так вот он - тот осенний пейзаж,Предельная беспощадность к самой себе - злые, темные силы как будто поднялись со дна собственной души. И все то же горькое удовлетворение, упоение бедой и фатальностью беды:
Которого я так всю жизнь боялась:
И небо - как пылающая бездна,
И звуки города - как с того света
Услышанные, чуждые навеки.
Как будто все, с чем я внутри себя
Всю жизнь боролась, получило жизнь
Отдельную и воплотилось в эти
Слепые стены, в этот черный сад...
Но надо было мне себя уверить,Но самым глубоким горем, с которым Анна Ахматова жила в Фонтанном Доме, были аресты ее сына Льва Гумилева. И, наверно, лишь в "Реквиеме" упоение страданием исчезает, боль становится непереносимой:
Что это все случалось много раз,
И не со мной одной - с другими тоже, -
И даже хуже. Нет, не хуже - лучше.
Нет, это не я, это кто-то другой страдает.Подмена себя кем-то другим, взгляд на себя как бы со стороны - небольшое, механическое облегчение муки... "В те годы Анна Андреевна жила, завороженная застенком, требующая от себя и от других неотступной памяти о нем, презирающая тех, кто вел себя так, будто его нету", - описала тогдашнее состояние Ахматовой Л. К. Чуковская.
Я бы так не могла...
Анна Ахматова вернулась в Фонтанный Дом после эвакуации, в конце войны, и ей еще многое предстояло пережить в нем: встречу с Исайей Берлиным, разгромное постановление 1946 г., еще один арест сына, прощание с арестованным в 1949 г. и ушедшим навсегда - к смерти - Николаем Пуниным. И над всем пережитым за эти годы - утешением, успокоением, надеждой - возвышался шереметевский герб с его девизом: "Deus conservat omnia" ("Бог сохраняет все"), который Ахматова взяла эпиграфом к "Поэме без героя".
Видимо, художник инстинктивно стремится выбрать, найти для себя среду, которая наиболее полно соответствовала бы его духовному бытию, его творчеству. Именно такую среду, несмотря на все житейские неурядицы, Ахматова и нашла в Фонтанном Доме. Дача в Комарове так и осталась только Будкой. Фонтанный Дом был Домом, и в своих рукописях Ахматова с явным удовлетворением отмечает место написания стихотворения, иногда лишь двумя буквами - Ф. Д. Сама она стала еще одной легендой Шереметевского дворца, существенно переиначив на свой лад его ауру. Ее имя теперь навсегда соединено с этими словами - Фонтанный Дом. В конечном счете она так и осталась в нем вопреки выселению.
Ирина Аркадьевна Муравьева - журналист, научный сотрудник Музея Анны Ахматовой в Фонтанном Доме, автор сценария документального телевизионного фильма "Реквием", публиковалась в "Звезде", "Неве", "Авроре". Живет в С.-Петербурге.
|
|
|
|