|
Это отнюдь не трактат о зеркале и системе зеркал в творчестве Анны Ахматовой. Боязно писать что-либо догматически-обязательное, говоря о творчестве, в котором индивидуальное и общечеловеческое слито столь органически, что личное кажется (а может статься, и является) первосущественным. Это скорее наблюдения, догадки, часто как бы произвольные, ибо пишущий эти строки всегда боялся и боится систематичности и наукообразия. "Гораздо сноснее нетерпимость чувствований, нежели рассудка: Суеверие все лучше Системоверия", - говорил юноша-романтик Вакенродер в век влюбленности - при этом всеевропейской - в эмпиризм, разум, системность1. Зеркало, может статься, было одним из самых древних, самых ранних изобретений человечества. Может статься, - и личностью, единой в вечной изменчивости, длящейся - в мигах, всегда той же самой - в отношении к не-я: каждый стал сознавать себя, лишь узрев лицо свое в зеркале, зеркало изобретя. Ведь мы не в состоянии видеть - без его отражения - лицо свое: видим руки, ноги, живот, скосив глаза - часть носа, выпятив губы - их часть, но никак не лицо в его целом. И лишь увидав свое лицо и признав его своим, неотъемлемым от себя, начинаем понимать себя как личность, как самоединство и целостность. Щенок, кружась до изнеможения, гоняется за своим хвостом, почитая его за инородное тело. Младенец кусает палец своей ноги, как будто хочет увериться в его принадлежности ему. И Нарциссу необходимо было любовно всмотреться в свое отражение в спокойном источнике, почти в стоячей воде, чтобы познать самого себя - и в себя влюбиться. Но заденет даже стоячую воду мотылек - и рябь исказит отражение, и исказится лик-личность глядящегося в воду. А зеркальце может всюду сопутствовать тебе, быть с тобою. Древние эллины верили, что душа (а душа ведь - женщина!) захватывает зеркало с собой даже в потусторонний мир... Вспомните у Мандельштама: Когда Психея-жизнь спускается к теням...Вот и в патриархальных русских семьях закрывали полотном все зеркала, когда умирал кто-либо в доме. Вот и к умирающим подносят к губам именно зеркало. А воскресшая в ином мире для вечности душа опять дышит, вначале на зеркальце же; у того же Мандельштама: Душа не узнает прозрачные дубравы;От этой вот властной магии своего зеркального отражения (и как бы двойникового пребывания в зеркале) - и боязнь разбить зеркало, как бы тем самым обрекая себя или своего близкого на смерть. От этой же зеркальной магии и стремление отделить свое изображение - как и я, и не-я, как бы отслоить его от холодной поверхности зеркала, вырвать из него своего двойника. Сильно очеловеченные домашние собака и кошка тянут лапы в Зазеркалье, опасливо заглядывают туда, ища некоего другого, враждебного, быть может. Да и мы начинаем иногда не только узнавать себя в зеркале, но и пытаемся как бы отказаться от этого своего отобразившегося в нем лика, постаревшего ли - или искаженного страданием: Я, я, я. Что за дикое слово!с горечью вопрошает Ходасевич. Вот и извечные гаданья, вызовы своего двойника, своего суженого-жениха, своей суженой-невесты, всегда связаны с зеркалом, обязательно со свечами (а часто и с черным котом, как вечным спутником колдовства-волхвования; у Ахматовой: Из высоких ворот...Да и черный кот не позабыт "Анной всея Руси", - слишком-то он уроднился с волхвованием: Хозяйкин черный кот глядит, как глаз столетний,Зеркало, может статься, и подтолкнуло нас и на эгоцентризм, а нашу европейскую культуру на антропоцентризм, ибо вглядывание в себя - в зеркале - приводит к некоему невольному приукрашиванию себя, хотя в чем-нибудь, ибо, как говорит тот же Ваккенродер, "каждое существо ищет красоты совершенной, но оно не в силах преступить круга, в коем находится, и видит прекрасное только в самом себе"2. Да и самого себя ставит в средоточие бытия... А как всесветный ходячий мотив, в зеркале ищут ответа: Свет мой, зеркальце! скажи,Вот и к портрету, пишущемуся другим, не самим собою, относятся как к зеркалу, ища сходства с собою, уже смотрясь в зеркало ("Свет мой, зеркальце! скажи..."). Так, Ахматова, вглядываясь в свой портрет, еще в процессе его писания Альтманом, говорит: Как в зеркало глядела я тревожноИ, уже приближаясь к седьмому десятку жизни, вспоминает Ахматова, что Себе самой я с самого началаЭто - о двадцатых годах, годах молодости, расцвета жизни, но страшных, голодных и холодных годах, годах смертельного ужаса и полной неуверенности в прочности бытия... О годах непрекращающегося террора... Если у Ахматовой и не столь уж многочисленны прямые упоминания зеркал, то зеркала всегда имеют весьма определяющее, важное значение. И сами зеркала, и система зеркал. И это преимущество у Ахматовой зрелой, в особенности эпохи писания "Поэмы без героя". В молодости, как ни странно, зеркала не слишком-то занимают ее. Разве что: Завтра мне скажут, смеясь, зеркала:Или: А глаза глядят суровоА к сорока годам появляется некая дымка задумчивости, но еще далекая от устойчивого пессимизма, - скорее элегически-философическая: Все унеслось прозрачным дымом,Зато, особенно же с 1940 года, зеркала неотступно окружают и заставляют трепетать Ахматову. Тут и двойники, и зазеркальные (отнюдь не "иззеркальные") гости: Кто его сюда прислалВспоминаются и во многом знаменательные встречи, и затем тревожные повторы этих воспоминаний в стихах: А в зеркале двойник бурбонский профиль прячетНо и отчураться, "отаминиться" от многих "гостей зазеркальных" не так-то просто, т. к. они преодолевают время и пространство, они - сильнее жизни и смерти: И то зеркало, где, как в чистой воде,И как ни укоряй такого зазеркальника, но он едва ли уймется: ...Ты бы постыдилсяСлух - и видение, музыка - и зеркало: все это неотступно следует за человеком: Чей-то голос звучит у крыльцаЧужие, немой, зеркала не менее привязчивы. Может статься, в них не так ярки, вещны, не так навязчивы двойники и зазеркальные гости, но зато в них возникает целая вереница этих - связанных с нами - не я, других, своих и не-своих, близких и дальних, но прошедших через нашу жизнь, нашу судьбу, нашу личность: Вхожу в дома опустелые,И видится человеку, видится поэту не только он сам, не только его двойник, не только гость зазеркальный, но и сама внешняя обстановка его жизни, особенно близкая ему: И сада Летнего решетка,И что бы мы ни спрашивали у судьбы, у жизни, у Бога, у зеркала, наконец, - никто чаще всего прямого ответа не дает: А в ответ в паутинном углу...И наконец, одно из самых зловещих волхвовании Ахматовой- ее стихи "В Зазеркалье". Ахматова, по многим свидетельствам, ревновала и люто ненавидела жен и возлюбленных решительно всех великих и больших поэтов - не только живых, но и давно уже умерших3. Ненавидела, в частности, и ревновала и Наталью Николаевну Пушкину - и, еще больше, любовницу Пушкина, Каролину Собаньскую, "весьма недвусмысленно прозванную "демон"": Красотка очень молода,Стихотворение это написано 5 июля 1963 года. А на следующий день (6 июля 1963) последовало "Первое предупреждение", в котором всепобеждающая страсть, кричавшая уже и раньше "И время прочь, и пространство прочь", перекликается и отвечает на давнее (1929) "Все унеслось прозрачным дымом, / Истлело в глубине зеркал": Какое нам, в сущности, дело,Может быть, полезно вспоминать эти исповедальные стихи особенно сейчас, в год юбилейного кумиротворения, совсем недостойного по отношению к большой поэтессе, искренне стремившейся быть христианкой, но отнюдь не праведницей. Впрочем, ведь и святость есть никак не абсолютное совершенство - мы не подобны Всесовершенному Богу - и мы даже не боги... Но все-таки лучше не поклоняться Медному Змию, как бы прекрасно он ни писал, ни рисовал, ни пел... Как уже сказано выше, именно открытие себя в зеркале, по всей вероятности, послужило если не одной, то, во всяком случае, чуть ли не основной причиной осознания себя целокупной личностью. А затем и к осознанию в бесконечной текучести мигов скрепляющего их начала - вечности. Иначе как было бы понять длящесть времени. Ведь с механической точки зрения прошлого уже нет, будущего еще нет, а настоящее - лишь мэон, чисто умопостигаемая граница между прошлым и будущим. Разбить зеркало - это уничтожить прошлое, это сделать невозможным будущее, это стереть наше самоединство. Недаром было изобретено и кривое зеркало. Оно исказило наш лик, изуродовало нашу самоединственность. Но и кривое зеркало, и зеркало разбитое вдребезги - как-то адекватны культуре нынешней Европы, да и вообще культурам, вышедшим из лона Средиземноморья. Культура атомизировалась, ушла в дробности, наконец, утратив самоединство и веру в осмысленность бытия, и в искусстве пришла к абстракционизму, абсурдизму. Был сделан примитивнейший вывод: раз бытие абсурдно, трагифарсово бессмысленно, то и в искусстве не может быть ничего иного - только эквилибристика абсурдиков, абсурдов и абсурдищ. Кривое зеркало - в лучшем случае. А еще вернее - нечто хаотическое. Как будто и абсурд не требует осмысления! Ахматова не идет по этой линии: "не трать, кума, силы, спускайся на дно". Она слишком умна - даже, при страстности своей натуры, чуть-чуть зеркально-холодновата. Но разбитое зеркало, не приводя ее к абсурдизму, играет и у нее традиционную роковую роль: ...Покинутый дом,И - в стихотворении "Измена" (1944) - Ахматова недоуменно пожимает плечами: Не оттого, что зеркало разбилось...Зазеркального гостя всегда встречаешь на пороге. И верного в прошлом, и изменившего, и того, кому сама изменила. А если даже это уже осколки зеркала, то и в этих осколках какие-то дребезги памяти. В "Разбитом зеркале": Неповторимые словаСамой насыщенной зеркалами, системой зеркал ("В дверь мою никто не стучится, / Только зеркало зеркалу снится..."), Зазеркальем является "Поэма без героя" (1940-1962). Поэма не была совершенно закончена и в 1962: к ней постоянно добавлялись новые строфы и большие фрагменты, из нее выпадали большие куски, поэма существует в нескольких редакциях. И писалась поэма не так, как обычно пишутся стихи и поэмы: Но сознаюсь, что применилаИ Ахматова предупреждает: не следует дотошно расшифровывать криптограммы поэмы ("О том, что в зеркалах, лучше не думать"). "Поэма без героя" - выход автора из чистой лирики, всегда несколько эготивной, в историю, в ту российскую и мировую стихию, в которую автора бросила судьба. Клио, музу истории, эллины изображали с овальным зеркалом в руке. И вся поэма Ахматовой - система цельных (иногда - кривых) зеркал, отражающих при гадальных новогодних свечах карнавальное шествие масок - реальных лиц и зазеркальных гостей, двойников автора и характерных для эпохи персонажей театральных, литературных, музыкальных. В поэме и прозаические вступления к главам, рисующие "декорацию" действия, говорят о зеркалах: "Белый зеркальный зал..."; "Белый (зеркальный) зал снова делается комнатой автора..." Зерцало Клио... Но мы ведь не только настоящее, но и прошлое видим в этом зеркале, гадая о будущем... Но прошлое видим сейчасными глазами, но сейчас и объясняет нам вчера. И время-то, как и мы сами, целокупно: Как в прошедшем грядущее зреет.И в зерцале Клио - ив системе зеркал поэмы - синтезированы личное и всечеловеческое, общее и частное, российское и мировое, текущее и надвременное. И понятно, что единый герой не может иметь места ни в эпохе, ни в поэме: когда биография мира столь перенасыщена событиями, личные биографии робко стушевываются. И перед нами проходят не герои, а зловеще-убедительная карнавальная процессия масок - "полночная гофманиана": Словно в зеркале страшной ночиТут и личное, и безличное, и земное, и надземное, и стертое, как разменная монета, и яркое, как ярмарочный Петрушка - но быстролетное шествие, ни на миг не останавливающееся. Разве может остановиться песня Клио? И недаром Блок слышал музыку эпохи, Мандельштам писал про шум времени, а Ахматова уснастила свою поэму и ссылками на "Дон Жуана" Моцарта, и на Шопена, и на чакону Баха, и на Седьмую симфонию Шостаковича... Они помогают и непрерывной нескончаемости мелодии поэмы. Они помогают и уловить стихийную песнь музы истории... Звук шагов, тех, которых нету...Кто же он, этот человек? Не "гость ли он из будущего"? Или образ готовящегося к самоубийству, для гигантской, героической борьбы с Богом (каковой и есть лишь "боль страха смерти"), стремящегося стать человекобогом - Кириллова ("Бесы" Достоевского) - ("Или вправду там кто-то снова / Между печкой и шкафом стоит?") А может быть, это "ровесник Мамврийского дуба, / Вековой собеседник луны"? Предположений может быть тьма, а "расшифровывающих" сплетен еще больше... Вернее, как говорит сам автор, что Это [или] гость зазеркальный?Но все длится и мчится трагедо-фарсовый маскарадный карнавал Клио. А - В черном небе звезды не видно.Да, та жизнь 1913 года - России, и Европы также - бешеная карнавальная ночь перед рассветом "настоящего Двадцатого Века" - века войн, революций, мировых небывалых потрясений. И характерно: наибольшее место в поэме занимает как раз ее начало - 1913 год. Ведь в молодости время для нас всех и содержательнее, и течет неизмеримо более медленно, а в зрелые и в годы старости мчится как самолет-истребитель... И завершенная незаконченность поэмы - вечные ее переделки - тоже явно неизбежны: ведь история не заканчивается, и поэма не может быть классически построена - с тем или иным "финалом". История, как живое переживание, - отнюдь не перечень первозначительных героев - императоров и вождей, мятежников и палачей, войн и мирных договоров. Личные восприятия, зачастую кажущиеся незначительными; события, врывающиеся в жизни отдельных, ничем не примечательных людей, сами по себе тоже не важные, но часто переворачивающие вверх дном частную жизнь; даже театральные впечатления и задевшие нас книги - вся сумма переживаний отдельных лиц, взятая в характерном ключе, - эта история жизни народа проходит в поэме. Поэтому мелькают в ней и "мейерхольдовы арапчата" в его постановке Мольерова "Дон-Жуана", и Из-за ширм Петрушкина маска.царский желто-золотистый стандарт с черным двуглавым орлом... И вся ампирная обстановка площадей и улиц Петербурга, и голос "трагического тенора эпохи" - Блока, как-то в поэме перекликающийся с мощным басом Шаляпина, и поводчики медведей, и тут же За заставой воет шарманка.И в примыкающих к поэме отрывках и стихах, "Северных элегиях", отброшенных строфах - и "обеды у Донона", и "Бродячая собака", любовные интриги, измены, самоубийства, "чины, балет, текущий счет". И "великан-кирасир" на выездных санях-розвальнях царя; "капоты, тугие корсеты" и перчатки до локтя, и дамское чтиво тех лет- "Жип или Бурже". И все это - наряду с "проклятыми мазурскими болотами", где гибла армия Самсонова, и "синими Карпатскими высотами..." Но чем дальше, тем глуше звучат голоса прошлого, тем более стушевываются и бледнеют тени былого и тем резче звучит голос Клио: и не Москва, а Петербург является для Ахматовой средоточием русской послепетровской истории: И царицей Авдотьей заклятый.Стихийная музыка, которую всегда слышал Блок. Шум времени, который чутко воспринимался Мандельштамом. Этот гул хорошо слышит и передает Ахматова - и видит и слышит наступление на имперский европейский Санкт-Петербург омосковившегося и омещанившегося Петрограда-Питера: А вокруг старый город Питер,А в следующих частях поэмы - и пушкинский гармоничный Петербург, и Петербург, сделавшийся или прикинувшийся Ленинградом, трагическим городом, из которого в лагеря НКВД и в ссылку выслали чуть ли не четверть его населения; городом, во время блокады наполовину умерщвленным голодом и морозом... И тюрьма и лагерь сына Ахматовой, и ее разлука навеки с близкими... И катастрофическое отступление Советской армии до Волги и Кавказского хребта, и опять - как в зеркале - ее движение на запад, вплоть до Берлина: ...И, сжимая уста, Россия...И в Первой Северной элегии - опять тот же Достоевский, как образ и пророчество: Россия Достоевского. ЛунаНо все это - ночь. Но все это - то же сатанинское карнавальное шествие теней и уродливых масок. И человек удивляется: как же он смог остаться живым? Только как же могло случиться,Дай Бог услышать нам крик петуший - и встретить смеющуюся заоконную синеву тихого, умиротворенного утра. Будем ли мы гадать о нем в зеркале, при свечах? Или поверим поэту? Поэтов нельзя объяснять: поэзию следует только показывать. Поэтому и эти страницы - только вереница цитат и субъективных домыслов. Но, думается, без субъективного и пристрастного отношения к искусству не может быть и любви к нему. И - "о том, что в зеркалах, лучше не думать". Примечания
1. Об искусствах и художниках. Размышления отшельника, любителя изящного, изданные Л. Тиком. М., 1826. С. 65. вверх 2. Указ. соч. С. 66. вверх 3. Исключением являлась только лишь жена Мандельштама, Надежда Яковлевна. И то, вероятно, потому, что, как не весьма деликатно писала о ней Ахматова, "Надюша была то, что французы называют laide, mais charmante". вверх
|