Весьма примечательно, что в "Прологе", как и в "Cinque", есть обращение к стихам Мандельштама. Это отмечено В. Я. Виленкиным2.
Здесь же, в "Прологе", проясняются строки из "Cinque, 1":
Ни отчаянья, ни стыда
Ни теперь, ни потом, ни тогда -
подлинный характер отношений автора цикла и героя раскрывается в стихотворении <6> "Говорит он":
Оттого, что я делил с тобою
Первозданный мрак,
Чьей бы ты ни сделалась женою,
Продолжался (я теперь не скрою)
Наш преступный брак.
Мы его скрывали друг от друга,
От себя, от Бога, от конца,
Помня место дантовского круга,
Словно лавр победного венца.
То есть тех отношений и взаимных признаний, которые в житейской обыденности принято называть любовными, в данном случае не было. Это была любовь того же уровня, что у Данте к Беатриче или у Петрарки к Лауре, о которой только и можно сказать:
И это все любовью
Бессмертной назовут.
Любовь в "Cinque" и в "Прологе" - это любовь к другу, который безгранично дорог и которому нельзя было признаться в этой любви, пока он был жив, ни при каких обстоятельствах.
В свое время тема "утаенной любви" Пушкина привлекла к себе внимание многих известных исследователей его творчества. В настоящих заметках предпринята попытка поставить вопрос о подобной проблеме применительно к творчеству Ахматовой. Правда, с пушкинскими стихами дело обстоит несколько иначе. Для нас не столь уж существенно, к кому именно обращены, например, стихи "Для берегов отчизны дальней..." или "Что в имени тебе моем? . .". В самом деле, в названных стихах личность адресата занимает нас несравненно меньше, чем личность автора, более того, - все, что мы узнаем об адресате стихов, важно только в той степени, в которой это касается внутреннего мира самого Пушкина. Наше восприятие этих стихов не зависит существенно от того, обращены ли они к Ризнич или, скажем, к Собаньской. В чем причина? Здесь нет возможности дать исчерпывающее объяснение этому явлению. Скорее всего, причина в той масштабности Пушкина-человека, которую мы ощущаем едва ли не с детских лет. А может быть, причина в том, что так эти стихи написались.
Другое дело со стихами "Cinque". От того, обращены ли они к Мандельштаму или, скажем, к И. Берлину, необратимо меняется весь поэтический контекст этого цикла. Видимо, опять-таки причина в самих стихах. Так они написаны. Личностью адресата пронизана сама содержательная основа этих стихов. И поэтому установить имя человека, к которому они обращены, - значит обрести возможность полноценного их прочтения, возможность прочесть их так, как они звучали для Ахматовой. Наше предположение состоит в том, что адресатом цикла "Cinque" является О.Э. Мандельштам, которого, как известно, связывала с Ахматовой высокая и искренняя дружба, испытанная на верность многими чрезвычайными жизненными обстоятельствами.
В качестве еще одного подтверждения такой точки зрения приведем стихотворение Ахматовой, посвященное Мандельштаму в 1957 году. Оно очень созвучно стихотворениям рассмотренного нами цикла, в частности пятому стихотворению "Cinque":
Я над ними склонюсь, как над чашей,
В них заветных заметок не счесть -
Окровавленной юности нашей
Это черная нежная весть.
Тем же воздухом, так же над бездной
Я дышала когда-то в ночи,
В той ночи и пустой и железной,
Где напрасно зови и кричи.
О, как пряно дыханье гвоздики,
Мне когда-то приснившейся там, -
Это кружатся Эвридики,
Бык Европу несет по волнам.
Это наши проносятся тени
Над Невой, над Невой, над Невой.
Это плещет Нева о ступени,
Это пропуск в бессмертие твой.
Это ключики от квартиры, 3
О которой теперь ни гу-гу...
Это голос таинственной лиры,
На загробном гостящей лугу.
Тот же трехстопный анапест, то же трагическое звучание стиха, та же доверительность тона при обращении к сокровенному собеседнику. Вместо "мы" ("своей мы не знаем вины") - "наши" ("наши проносятся тени"); вместо "не дышали мы сонными маками" - "о, как пряно дыханье гвоздики"; "окровавленной юности нашей" соответствует "под какими же звездными знаками мы на горе себе рождены"; анафорическому ряду "над Невой, над Невой, над Невой" соответствует: "какими же звездными знаками - какое кромешное варево - какое незримое зарево".
В стихотворении "Cinque, 5":
Нас до света сводило с ума...
В стихотворении 1957 года:
В той ночи и пустой и железной,
Где напрасно зови и кричи...
Трудно преодолеть ощущение, что оба стихотворения обращены к одному и тому же лицу.
* * *