Думая об Анне Андреевне Ахматовой, я вспоминаю стихи Сапфо: Конница одним, а другим пехота, Стройных кораблей вереница - третьим. А по мне на черной земле всех краше Только любимый.     Эти стихи, как нечто живое, стояли рядом со мной у гроба удивительной по своему таланту и характеру русской женщины, с которой мир прощался навсегда. Я смотрел на ее высокий, гордый лоб, на неподвижные ресницы, на классический нос с горбинкой, на плотно сжатые, с чуть затаенной улыбкой губы и говорил тогда о том, что она, Анна Андреевна Ахматова, уже становится достоянием не только русской, но и мировой культуры, что, уходя из этого мира, она оставляет ему свою поэтическую душу, свои пронзительные слова о прекрасном таинстве любви, о красоте женственности, ее трагедиях и преодолении этих трагедий и что эти слова сама жизнь поставила в бессмертной библиотеке своего самопознания рядом со словами Сапфо.     Сейчас, спустя двадцать лет, я смотрю туда, на скорбное прощание с Ахматовой, уже из другого времени, с точки зрения нового опыта трагедий и разочарований, углубивших любовь к жизни, просветливших ее великую необходимость. Я гляжу сквозь двадцать лет в тот сырой мартовский день прощания и читаю стихи Анны Андреевны: Сказал, что у меня соперниц нет. Я для него не женщина земная, А солнца зимнего утешный свет И песня дикая родного края. Когда умру, не станет он грустить, Не крикнет, обезумевши: "Воскресни!" - Но вдруг поймет, что невозможно жить Без солнца телу и душе без песни.             ... А что теперь?     Я произношу эти стихи, и они сливаются с теми строками Сапфо, которые я чувствовал рядом с собой, как нечто живое, у гроба Ахматовой.     Их уже не разделить, Ахматову и Сапфо. Они в одном ряду. Им вместе надлежит сочувствовать человеку и просветлять его, делать его духовный мир осмысленным и прекрасным, существенным и значительным. Они обе от одного Солнца.     В самой Анне Андреевне все было значительно - и внешний облик, и духовный мир.     Как-то мне довелось вместе с ней ехать из Ленинграда в Москву в одном купе "Красной стрелы". Мы были знакомы раньше, но особенно близко судьба нас не сталкивала. Не помню, о чем мы говорили тогда, но в памяти сохранилась одна фраза, сказанная Анной Андреевной: "Мы, поэты, - люди голые, у нас все видно, поэтому нам надо позаботиться о том, чтобы мы выглядели пристойно".     Я знал, что в ее жизни было много сложного, тяжелого. Знал из рассказов моих старших товарищей-литераторов, знал и по тем событиям, которые происходили у меня на глазах. Но никогда, ни в одной из ее книг я не находил отчаяния и растерянности. Никогда не видел ее с поникшей головой. Она всегда была прямой и строгой, была человеком воистину незаметного великого мужества. Этому существенному качеству можно и нужно учиться у ее обнаженно-правдивых книг.     Души высокая свобода, которой она обладала, давала ей возможность не гнуться под любыми ветрами обид и несправедливостей. Она проходила через все, как будто мир земных реальностей был для нее астральным. Она не то чтобы не обращала на него внимания, нет, ее волновало все в этом мире, но она умела с поразительной точностью о нем и для него оставлять свои заметы, знаки добра и удивления, знаки боли и сочувствия - в песне своего опыта.     Сапфо родилась, жила и пела на острове Лесбос в Средиземном море. Ахматова родилась на юге России, в Одессе, а в юности жила в Евпатории и Херсонесе на берегу Черного моря. Сапфо и Ахматова несли в своих душах одно и то же Солнце радости жизни, одну и ту же щемящую красоту женственности, ее непостижимую прелесть. Что из того, что между ними лежит пропасть времени! Они сестры, для песен которых не существует ни времени, ни пространства. Они служили одному солнцу жизни, радости и любви.     И если мне бывает сейчас невыносимо тревожно, я снимаю с полки том Ахматовой и отыскиваю поэму "У самого моря". Бухты изрезали низкий берег, Все паруса убежали в море, А я сушила соленую косу За версту от земли на плоском камне...     Я читаю эти строки, и меня начинает обступать музыка радости и света, музыка солнечных бликов и легких барашков волн, набегающих на золотой песок, меня начинает захватывать ощущение счастья жизни, я вижу провал в бесконечную глубь пронизанной солнцем синевы, чувствую запах моря, как запах вечности, - вот он крылышком колибри касается моих ноздрей, и весь я наполняюсь свежестью этого юного мира, свежестью ветра с привкусом степной полыни.     Поэма захлестывает меня, как морская волна, и смывает с меня весь пепел перегоревших раздумий о безысходности человеческого горя, суетная тревога становится осмысленной, пустыня неверия и отчужденности зацветает дикими маками веры, вырастающими на крови ненависти и расплаты.     Я очень люблю поэму "У самого моря", поэму вечной трагедии истинной любви, поэму вечного ее возрождения. Смуглый и ласковый мой царевич Тихо лежал и глядел на небо. Эти глаза зеленее моря И кипарисов наших темнее, - Видела я, как они погасли... Лучше бы мне родиться слепою. Он застонал и невнятно крикнул: "Ласточка, ласточка, как мне больно!"     Наверно, чудо поэзии в этом и есть - чудо умения преодолением своего горя снимать горе с другой, близкой по страданию души, возвращая ее к радости жизни. Ведь, в конце-то концов, жить - значит радоваться! "...И нам сочувствие дается, как нам дается благодать". Я понимаю: мудрость Тютчева была и ее, ахматовской, мудростью, редчайшим свойством, дарованным истинному художнику, понимающему, что в самом деле "невозможно жить без солнца телу и душе без песни".     В ее теле жило это солнце, в ее душе жила эта песня. И она всю свою жизнь делилась с миром этими неубывающими редчайшими сокровищами. За это ей благодарны все, кто ищет общения с ее поэзией и умеет понимать ее благую исключительность.     Поэзия Ахматовой солнечна, проста и свободна, как ее юность. Она родная сестра прекрасной поэзии Эллады. Пусть у нее другой строй и ритм, другая музыка, это не мешает ей быть по-эллински вещей и вечной.     Когда я впервые увидел в Лувре статую Самофракийской Победы, то вслед за стихами Николая Тихонова вспомнил ахматовского "Рыбака". Вспомнил потому, что, как и стихи Тихонова, как сама статуя Самофракийской Победы, ахматовское стихотворение предельно просто и точно передает мысль о красоте проявления божественного творческого духа человека. Эти явления искусства стоят в одном ряду прекрасного. Здесь одна и та же пластика - в слове и в мраморе, пластика предельно высокого мастерства.     Я держу в руках том Ахматовой и читаю: "В то время я гостила на земле. Мне дали имя при крещенье - Анна, сладчайшее для губ людских и слуха". Так она пишет о своей юности - торжественно, одически, а ведь мало кто знает, что, когда она узнала о том, что она Поэт, и поверила в эту неизбежность, не кто иной, как отец запретил ей подписывать стихи отцовской фамилией Горенко, и она взяла фамилию своей прабабушки-татарки - Ахматова.     Мир благодарен этому имени.     Я произношу его вслух, и начальное "Ах!", заключенное в ее поэтическом имени, выражает и мое восхищенное отношение к ее судьбе плакальщицы и пророчицы, некоронованной королевы любви и красоты, которым в конечном счете надлежит победить на земле все злое в человеке и человечестве.     Я читаю книгу Ахматовой как откровение человеческой души, примером своим облагораживающей мою жизнь и жизни всех людей, которые склоняют головы перед песней ее откровения. Из-под каких развалин говорю, Из-под какого я кричу обвала! Я снова все на свете раздарю, И этого еще мне будет мало. Я притворилась смертною зимой И вечные навек закрыла двери, Но все-таки узнают голос мой, И все-таки ему опять поверят.     Восточная мудрость гласит, что не каждую правду говорить нужно, но эта мудрость может плодить только льстецов. Творчество Ахматовой предельно правдиво и искренне. А запрет, если подумать, сам по себе бесполезен, потому что он, возбуждая острое любопытство к запрещенному, в конце концов разоблачает его.     Жизнь Анны Андреевны Ахматовой проходила в трудное время и не щадила ее нежную душу. Но эта душа оказалась стойкой, высоконравственной, способной переносить лишения всяческих, выражаясь словами Маяковского, "бед и обид" и выращивать из них открыто правдивую поэзию. Но Маяковский этого не выдержал и пустил себе пулю в сердце, а она - все выдюжила. Водою пахнет резеда И яблоком - любовь. Но мы узнали навсегда. Что кровью пахнет только кровь.     Как она умела добиваться такой сжатости и поэтической динамики, схожей с процессом превращения угля в алмаз! Здесь все просто и значительно, как в "Азбуке" Льва Толстого, по которой она училась читать. Все, что попадало в поле ее зрения, все, что вызывало в ней желание выразить увиденное и тронувшее ее душу словом, после ее замет становилось и оставалось вечным.     Я не знаю, сколько раз она бывала в Кисловодске. Это не имеет значения. Значение имеет то, что в двух строках: Здесь Пушкина изгнанье началось И Лермонтова кончилось изгнанье - она передала всю суть истории, связанной с этим местом.     Книга собрания стихотворений Анны Андреевны Ахматовой - очень емкая, масштабная книга о двадцатом веке, его трагедиях и надеждах. Ее стихи - как трава, вырвавшаяся к солнцу на пепелище, трава, вопреки всему, густая, зеленая. Гуще и зеленее прежней, которая здесь росла, новая вырастает на пепле старой, как знак вечной жизни, вечного ее продолжения и преображения. Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда, Как желтый одуванчик у забора, Как лопухи и лебеда. Сердитый окрик, дегтя запах свежий, Таинственная плесень на стене... И стих уже звучит, задорен, нежен, На радость вам и мне.     Анна Андреевна Ахматова любила жизнь во всем многообразии ее проявлений. Она любила свою родину - Россию. Это была прежде всего любовь к русскому языку, к его богатству, его поэзии, самая главная, самая верная ее любовь, подтвержденная всем ее многострадальным, устремленным к совершенству творчеством.     Эта любовь индивидуальна и общезначима. Она исходит от нее одной.     Ей посвящали стихи Блок и Пастернак. Ее портреты писали лучшие художники ее времени - и реалисты, и сверхмодные.     Слава не отходила от ее дверей, но она не то чтобы не пускала ее к себе, нет, она просто не придавала ей уж очень большого значения.     Она была необходима времени, и время было необходимо для нее в самых разных формах его проявления.     Трезвый взгляд на движение самого времени никогда не изменял ее мнению и вкусу. Ее оценки, как правило, всегда были и просты, и точны, как это подобает истинному поэту. Как трогательно она вспоминала о Владимире Маяковском, как будто бы таком далеком для характера ее таланта, а на самом деле таком близком и дружественном: Все, чего касался ты, казалось Не таким, как было до сих пор, То, что разрушал ты,- разрушалось, В каждом слове бился приговор. Одинок и часто недоволен, С нетерпеньем торопил судьбу, Знал, что скоро выйдешь весел, волен На свою великую борьбу.     Ахматова сама лучше всех критиков определила свое назначение в мире, свою судьбу и свою программу: Чтоб быть современнику ясным, Весь настежь распахнут поэт.     Этой распахнутостью она тоже умела владеть, владеть мастерски, скромно, без экзальтации и принижения. Она и тут была верна святой естественности человеческой души.     Она умела по-тютчевски сочувствовать и очищать человеческую душу от ненависти и мести осмыслением правды трагедии. Она умела осмыслять прошлое, ради того чтобы его трагедии не повторялись в более широком масштабе.     Гуманизм был врожденным свойством ее характера. И когда началась великая беда мира - вторая мировая война, она писала: Когда погребают эпоху, Надгробный псалом не звучит, Крапиве, чертополоху Украсить ее предстоит. И только могильщики лихо Работают. Дело не ждет! И тихо, так, господи, тихо, Что слышно, как время идет. А после она выплывает, Как труп на весенней реке,- Но матери сын не узнает, И внук отвернется в тоске. И клонятся головы ниже, Как маятник, ходит луна. Так вот - над погибшим Парижем Такая теперь тишина.     Это уже эпос времени, и весь цикл "В сороковом году", так же как "Северные элегии", "Библейские стихи", есть предчувствие и предупреждение краха, есть ощущение смертельной мировой беды и надвигающейся на родную землю катастрофы.     Пророческие слова, соединенные строгим ритмом, напоминают по вещему женскому чувству плач Ярославны, и мне невольно вспоминаются слова Случевского: "А Ярославна все-таки тоскует в урочный час на каменной стене". Значит, поэзия жива и неистребима.     Герой французского Сопротивления, прекрасный поэт Франции и свободы Поль Элюар писал: "Пока на земле все еще есть насильственная смерть, первыми должны умирать поэты..." Они так и умирали. "Сердце отдав временам на разрыв". Пушкин и Лермонтов, Некрасов и Блок, Есенин и Маяковский, Твардовский и Смеляков. В этом святая правда поэзии, без которой человеческая жизнь на земле зашла бы в тупик. Я думаю об этом, склоняя голову перед памятью Анны Андреевны Ахматовой.     Ведь это она в первые дни нашествия фашизма на Советский Союз обратилась ко всем женщинам Родины со словами клятвы: И та, что сегодня прощается с милым,- Пусть боль свою в силу она переплавит. Мы детям клянемся, клянемся могилам, Что нас покориться никто не заставит!     Я слышал эту клятву вместе с однополчанами за тридевять земель западнее Ленинграда и вместе с ними, вместе со всей мировой поэзией верил в то, что "Дело наше правое. Враг будет разбит, Победа будет за нами". Верила в это и Анна Ахматова: Мы знаем, что нынче лежит на весах И что совершается ныне. Час мужества пробил на наших часах, И мужество нас не покинет. Не страшно под пулями мертвыми лечь, Не горько остаться без крова,- И мы сохраним тебя, русская речь, Великое русское слово. Свободным и чистым тебя пронесем, И внукам дадим, и от плена спасем         Навеки!     Анна Ахматова верила в Победу, звала народ к Победе, она вместе со всем народом победила самое страшное зло двадцатого века - фашизм. Великое русское слово, произнесенное Ахматовой: "Для славы мертвых нет", - озвучено мрамором и бронзой памятников Гнева и Скорби павшим защитникам Родины. Где елей искалеченные руки Взывают к мщенью - зеленеет ель, И там, где сердце ныло от разлуки,- Там мать поет, качая колыбель. Ты стала вновь могучей и свободной, Страна моя! Но живы навсегда В сокровищнице памяти народной Войной испепеленные года. Для мирной жизни новых поколений. От Каспия и до полярных льдов, Как памятники выжженных селений, Встают громады новых городов.     Она успела это увидеть, успела об этом сказать и точно, и впечатляюще просто. В сентябре 1941 года, в блокадном Ленинграде, вместе со всеми, с противогазом, перекинутым через плечо, она дежурила на крыше, а в 1950 году, тоже вместе со всеми, сажала тоненькие побеги лип на топкой и пустынной косе, где теперь "десятки быстрокрылых, легких яхт на воле тешатся... Да, это Парк Победы".     Анна Андреевна Ахматова была великой труженицей. Кроме лирики, она оставила нам прекрасные исследования, посвященные Александру Сергеевичу Пушкину, литературные воспоминания о сверстниках, "Поэму без героя", "Реквием" - страницы высокой Правды Времени и Поэзии. Она много и плодотворно занималась переводами, на которых лежит отличительная печать ее вкуса и мастерства.     Строгий вразумительный голос Ахматовой, исполненный глубинного мужества, нельзя спутать с другими голосами блистательных поэтов двадцатого века. Он очень индивидуален и вызвал целую волну подражаний, столь назойливую, что Ахматова сама обратила на нее внимание в "Эпиграмме": Могла ли Биче, словно Дант, творить, Или Лаура жар любви восславить? Я научила женщин говорить... Но, боже, кто их замолчать заставит!     Талант Ахматовой был мудрым и хорошо знал, что подражание губит поэзию, разъедая ее своей мнимой значимостью и общедоступностью. Крест индивидуальности таланта - очень трудный крест, избавиться от него нельзя, и Анна Андреевна Ахматова несла его до конца своих дней. Он был ее мукой и утешением одновременно. Многое еще, наверно, хочет Быть воспетым голосом моим: То, что, бессловесное, грохочет. Иль во тьме подземный камень точит, Или пробивается сквозь дым. У меня не выяснены счеты С пламенем, и ветром, и водой... Оттого-то мне мои дремоты Вдруг такие распахнут ворота И ведут за утренней звездой.     Когда ее возраст пересек семидесятилетнюю черту, когда ее черная челка, спускавшаяся на прямые строгие брови, освещенная зеленовато-сероватым светом удлиненных глаз, побелела и откинулась на затылок, обнажив прекрасный высокий лоб, когда ее походка стала подчеркнуто степенной и она всей своей статью стала похожа на мать королевы, к ней пришла слава, уже основательно верная, а не ветреная, как прежде, пришла и неотступно следовала за ней. Она ее не прогоняла и даже не иронизировала над нею. Она принимала ее как должное, без охов и ахов, с полным сознанием своего достоинства. Уходи опять в ночные чаши. Там поет бродяга-соловей, Слаще меда, земляники слаще, Даже слаще ревности моей.     За два года до смерти Ахматова побывала в Италии, за год - на родине Шекспира. В Италии ей вручили премию "Этна-Таормино", в Англии - диплом почетного доктора Оксфордского университета. Она и это приняла как должное.     В 1965 году в издательстве "Советский писатель" в Ленинграде вышел однотомник ее стихотворений и поэм - объемистый том в белой суперобложке с рисунком, сделанным во времена "Вечера" и "Четок" в Париже ее итальянским другом художником Модильяни. Ахматова назвала однотомник "Бег времени".     Бег времени ее судьбы, ее жизни, ее поэзии завершался. Череда уходящих в глубь прошлого событий сделала Ахматову заметнее в мире не только поэзии, но и самой жизни.     Она не сетовала на возраст. Она и старость принимала как должное. Она была жизнестойкой, как татарник, пробивалась к солнцу жизни из-под развалин вопреки всему - и оставалась собой. А я иду, где ничего не надо, Где самый милый спутник - только тень. И веет ветер из глухого сада, И под ногой могильная ступень.     Двадцать лет назад, в промозглый мартовский день я стоял у ее изголовья и смотрел на ее гордое лицо. Я не знал тогда, да и теперь не знаю, какие тени витали над ее прекрасным лбом и плотно сжатыми губами с чуть заметной улыбкой, что эти тени хотели сказать ей, что она могла им ответить. А воображать... воображать в минуты прощания не положено.     Мы ее похоронили под Ленинградом, в поселке Комарово на Карельском перешейке, на кладбище среди соснового леса. И летом и зимой на ее могиле всегда лежат живые цветы. Розы. Ландыши. Цикламены. И ромашки тоже. Дорожка к ее могиле не зарастает травой летом и не заносится снегом зимой. Ветер с залива шумит в вершинах сосен, и они разговаривают, чуть раскачиваясь, между собой о чем-то своем, недоступном нам, людям. К ней приходят и юность, и старость, приходят женщины и мужчины. Для многих она стала необходимостью. Для многих ей еще придется необходимостью стать.     Такая у нее участь. Ведь истинный поэт живет очень долго и после смерти своей. И люди будут идти сюда долго, очень долго - Будто там впереди не могила, А таинственной лестницы взлет.     Мужество Правды и Поэзии ничего не боялось и не боится, даже бессмертия. Оно выдержит и это испытание.