|
Проблема проекции грамматических категорий на выражение смысла в связном тексте весьма значима, особенно когда речь идет о поэтическом тексте. Для него может быть выделен особый уровень "грамматической образности" (grammatical imagery, см. прежде всего разборы текстов у Якобсона), который интерпретируется как глубинная семантическая организация поэтического текста. Далее возникает возможность установить систему соответствий между формально-грамматическим и содержательным уровнем: естественно, что соответствия такого рода выходят за пределы частностей и лежащих на поверхности схождений. В этом аспекте особый интерес представляет определенность-неопределенность, во-первых, потому, что она особенно явно связана с семантикой (что традиционно заставляет приписывать смысловую мотивированность любому проявлению соотвстствующей граммемы); во-вторых, потому, что она допускает максимальную вариативность в плане выражения (см. актуальную проблему выражения определенности-неопределенности в языках без артикля, за пределами артикля; ее роль в организации текста и т. п.). Здесь предпринимается попытка показать, что по крайней мере для некоторых поэтических текстов ощущение неопределенности, амбивалентности на содержательном уровне имплицирует актуализацию определенности-неопределенности на уровне формально-грамматическом. 1
Значимо и неслучайно, что содержательная неопределенность поэзии Ахматовой была эксплицирована при лингвистическом подходе к анализу ее поэтики: В. В. Виноградов в своей работе "О поэзии Анны Ахматовой" посвящает этому раздел "Намеки, недомолвки, эвфемизмы"1. На первом же шаге анализа открывается, что смысловая недоговоренность у Ахматовой связана с дейксисом, то есть с классом указательных слов, на формальном уровне по преимуществу представляющих категорию определенности-неопределенности, и проявляется прежде всего в нетривиальном использовании местоимений. Нетривиальность заключена в достаточно тонких сдвигах и отклонениях от нормативной грамматики, представляющихся на первый взгляд малозначительными. Более того, они нередки в обычной разговорной речи, и видеть в них нарушения - это гиперграмматизм, безуспешные попытки подвести поэтический язык под нормативную грамматику, являющуюся, строго говоря, узким набором идеальных - и потому предусматривающих несоблюдение, - а не реальных правил. Оказывается, однако, что в дейксисе эти отклонения действуют en masse и в результате создают свою систему ориентации в поэтическом времени и пространстве (хотя каждое из них может быть опровергнуто столь простым доводом, как "все и так понятно"). Поэтический мир Ахматовой характеризуется особыми измерениями: он как бы "перевернут" - привычные точки опоры, однозначные указания времени и пространства, расположение в них героев и событий и т. п. смещены, завуалированы, а неопределенность, амбивалентность и кажущаяся случайность указаний оказывается классификационной основой. Рассмотрим вначале элементарный способ выражения оппозиции определенности-неопределенности в "безартиклевом" языке, то есть с использование указательных и неопределенных местоимений для компенсации соответственно определенного и неопределенного артиклей. Небезынтересно, что в "артиклевом" языке местоимения такого рода семантически несколько ослаблены, как будто артикль, потеряв собственное лексическое значение, оказывает нейтрализующее влияние и на них, усиливая их грамматичность. В "безартиклевом" языке, особенно в поэтических употреблениях, местоимения актуализируют лексико-семантическое значение и становятся маркированными по преимуществу, как если бы ille возвращалось от стертого артиклевого значения к своему исконному "тот самый", "известный", "единственный". Так отмеченно употребляет местоимения Ахматова ("Я говорю сейчас словами теми, / Что только раз рождаются в душе"2). Указания на "самость", единственность объекта соответствует в поэтическом мире Ахматовой семантеме памяти: это ориентиры, по которым описывается прошлое, восстанавливаются и идентифицируются события и люди. Устойчивость общей системы обеспечивается подтверждением фиксированности места события во времени и пространстве: "Простишь ли мне эти ноябрьские дни; Да, я любила их, те сборища ночные; Тот город, мной любимый с детства; Нашей первой зимы - той, алмазной - повторяется снежная ночь; Я давно предчувствовала этот / Светлый день и опустелый дом; Мои молодые руки / Тот договор подписали; Ты забыл те, в ужасе и муке, / Сквозь огонь протянутые руки; Я к розам хочу, в тот единственный сад; Из которой глядит тот самый, / Ставший наигорчайшей драмой / И еще не оплаканный час; Та, его миновавшая чаша; Как свою посмертную славу / Я меняла на вечер тот" и т. д. Семантику такого рода употреблений можно назвать "неопределенной-неопределимой единственностью" (или определенностью), поскольку соответствующие денотаты зашифрованы. Впрочем, знание ахматовской "тайнописи" в ряде случаев помогает дешифровке, когда, например, дейксис направлен на текст, на реалию через текст и т. п. (ср. технику введения цитаты, например: "Это он в переполненном зале / Слал ту черную розу в бокале" - он = Блок, через цитату из его стихотворения "В ресторане"; "Я гашу те заветные свечи" - "Я зажгла заветные свечи" в "Поэме без героя" и т. л.). В тексте вскрывается глубинный уровень, рассчитанный на посвященного. Так построено стихотворение "Немного географии", где обилие топонимов (Чита, Ишим, Иргиз, Атбасар, Свободный, енисейский), кодирующих одну реалию и потому функционально могущих быть приравненными к местоименной замене, контрастируете обилием местоименных указателей, каждый из которых однозначен: Не столицею европейскойВосстановление денотатов возможно на основании знания "ахматовского мира", широкого контекста ее поэзии и лишь затем и минимально - средствами самого текста. Город, Петербург-Ленинград, восстанавливается из: "А я один на свете город знаю", из "европейской столицы" и упоминания белых ночей. Первый поэт для Ахматовой - Пушкин, мы, грешные, - она сама и ее поэтический круг, ты - Мандельштам. Оказывается, таким образом, что основная смысловая нагрузка лежит на почти плеонастически употребленных "нейтральных" местоимениях, кодирующих единственные и особо значимые объекты. Не меньшую роль играют показатели неопределенности, поддерживающие атмосферу неокончательности и амбивалентности. Это прежде всего многочисленные кто-то и что-то: "Кто-то с ней без лица и названья"; "Где что-то нехорошее случилось"; "Подслушать у музыки что-то"; "На свете кто-то есть, кому бы / Послать все эти строки"; "И кто-то страшный мне кивал в окне" и т. д. См. также: "Мне видится жуткий / Один силуэт"; "Какая-то лишняя тень"; "Жил какой-то будущий гул"; "в каких-то далеких веках"; "Чей-то голос звучит у крыльца"; "И чье-то веселое скерцо" и т. д. И эти употребления могут быть описаны в рамках семантемы "неопределенная определенность", поскольку сохраняется ощущение, что в каждом случае речь может идти о единственном объекте. К этому относятся "перетекания значений", когда - в крайних точках - тот употребляется в значении некий, а некий - в значении тот самый, что в свое время было отмечено К. Ферхейлем4. Он указал, что во взятом в контексте "В то время я гостила на земле..." то обозначает некоторый неопределенный временнóй период, то есть "время оно", также как во взятом в контексте "Тот голос, с тишиной великой споря" имеется в виду некий голос (к этому см. еще тот в значении какой-то, что подтверждается параллельным использованием обоих местоимений: "Он награжден каким-то вечным детством, / Той щедростью и зоркостью светил"; "Там те незнакомые очи / До света со мной говорят"; "В той тишине почти что виноградной" и т. п.). С другой стороны, неопределенные местоимения приобретают определенность: "И сам над первозданным беспорядком, / Как некий Божий / дух взнесется; В которую-то из сонат / Тебя я спрячу осторожно" (которую-то в отличие от какую-то имеет в виду определенную сонату, ср. в связи с этим варианты "Поэмы без героя": "Я пишу для кого-то либретто" - "Я пишу для Артура либретто", где неопределенное кого-то шифрует конкретное лицо, но не означает при этом кое-кого). Следующий шаг - амбивалентность местоименных указателей. Точные, в том числе числовые, указания ослабляются и генерализуются введением неопределенного местоимения: "Тот какой-то шестнадцатый год"; "какой-то семнадцатый век"; "какой-то назначенный час". (Ср. к этому более обычные случаи с один, заключающем в себе значения единственный и некий: "Лежит во мне одно <только одно? некое?> воспоминанье"; "И одна <только одна? некая?> сумасшедшая липа / В этом траурном мае цвела"; "А ты поймал одну <только одну? некую?> из сотых интонаций" и др. Амбивалентность обнаруживается и в употреблениях тот = тот самый & некий: "Случится это в тот московский день, / Когда я землю навсегда покину"; "Мне бы тот найти образок, / Потому что мой близок срок"; "Видел я тот венец златокованный, / Не завидуй такому венцу" (такому придает обобщенность тот; этому венцу предполагало бы в тот значение тот самый)5. В этих и подобных случаях читатель вправе подставить в соответствующий контекст оба значения или любое из них. Конечно, подобные употребления сравнительно немногочисленны, а приведенные здесь толкования могут показаться субъективными, однако субъективны они, скорее, в каждом данном примере, чем принципиально. 2
"Неопределенная определенность" местоименного дейксиса у Ахматовой выдвигает проблему поисков денотата, а на грамматическом уровне - проблему номинации. Для Ахматовой характерно безденотатное употребление указательных слов или появление денотата в конце, где он либо избыточен, либо не может изменить сложившегося у читателя понимания (в последнем случае речь идет об инверсии канонической референционной последовательности имя -> местоимение)6. Ненужность-необязательность номинации Ахматова постулирует, исходя из неадекватности любого названия денотату (повторяя в этом смысле тютчевское "невыразимое"); любое имя поэтому условно и является "выходом из положения" - "А та, кого мы музыкой зовем, / З а н е и м е н ь е м лучшего н а з в а н ь я"; "Я была на краю чего-то, / Чему в е р н о г о нет н а з в а н ь я" <смерть> и, наконец: Нет, ни в шахматы, ни в теннис...Предпочтение перед именем отдается местоимению (та, что-то, то), и оно оказывается содержательной реальностью, чему способствует его семантическая неограниченность, возможность подстановки разных смыслов или сочетания смыслов. Ряд стихотворений Ахматовой строится на том, что ключевым семантическим элементом становится местоимение: И это станет для людейИли: Но они не слали мне копейки,Примеры такого рода воспринимаются читателем как "понятные", поскольку он вовлечен в игру, следует правилу "неограничения понятия", не нуждается поэтому в номинации и не замечает того, что в данном контексте эксплицитно не существует ни имени, ни соответствующего денотата. Это положение невольно - и неверно - идентифицируется с разговорной речью, где в определенных случаях можно обойтись без номинации, при условии, что денотат однозначно определяется контекстом и ситуацией: в противном случае не может осуществиться акт коммуникации (ср. поэтику абсурда). Ахматова балансирует на грани, где все как будто понятно, но до того момента, когда встанет задача номинации, строго говоря, принадлежащая грамматическому уровню. О регулярной смысловой инверсии местоимение / имя можно говорить и более широко, в связи со структурой того типа любовной лирики, в котором субъекты (герой и героиня) представлены: личными местоимениями в оппозициях я / ты-Вы, он, она; ты-Вы / он, она; он / она; притяжательными и указательными местоимениями в определенных конструкциях и т. д., а также именами, входящими в особый лексический набор, функционально приближенный к местоимениям (человек, милый и т. д.; стилистически окрашенно - король, князь и др.). Здесь сама местоименная замена свидетельствует о несущественности называния, возможности вариантных подстановок, что в определенной степени вводит многозначность. На формальном уровне основным становится выражение оппозиции по роду (он / она) и по лицу (я / ты, он). Местоименные показатели рода и числа используются при этом так, что вводится дополнительная неопределенность. В русском языке, где личные местоимения (различающие род только в 3-м лице ед. ч.) могут опускаться, показатели лица и рода выражаются глаголом. Это значит, что в настоящем времени определимо только лицо (неясно, он или она), а в прошедшем - только род (неясно, от чьего лица ведется повествование). Для полного отождествления необходимы дополнительные средства, обеспечивающие сочетание родовых и личных показателей. Реально можно обойтись минимумом, тем более что читатель как бы знает заранее больше, чем он "может знать" из текста: так, принимается, что род я совпадает с родом / полом автора; достаточно узнать род одного участника, чтобы приписать противоположный род другому, и т. п. Однако даже несложный прием опущения показателей рода и / или лица, если пользоваться им часто (как это делает Ахматова, см., например: "От других мне хвала - что зола, / От тебя и хула - похвала"), нагнетает неопределенность, оставляя неразрешенным выбор из нескольких возможностей: Услаждала бредами...(мне проясняет лицо глагольных форм женского рода, но для отнятый / был так и остается выбор между ты и он)8. Следующая ступень усложнения - нарушение диалогической структуры герой / героиня дополнительным рядом местоимений, взаимные связи которых остаются неопределенными. От простейшего примера: "Не оттого, что в мысли о тебе / Уже чужое что-то просочилось <...> / Я на пороге встретила его", где восстанавливается ситуация треугольника, можно перейти к случаям, не разрешимым формально и остающимся загадками на смысловом уровне: Как будто страшной песенкиКак он и ты соотносятся с я и друг с другом? Здесь встает проблема, может ли один персонаж передаваться разными лицами9. То же в стихотворении "Всем обещаньям вопреки...": Всем обещаньям вопрекиГерой стихотворения - ты (лицо выясняется только в 4-й строке). С 6-й строки вступает дух-он-женщина (см. еще амбивалентность, достигаемую завуалированным сдвигом по роду: он = женщина, плакальщица, но он шептал, выл и т. д.) как двойник героя-тебя. Однако кто больше без меня не мог - двойник (он / женщина) или сам герой (ты)? И, соответственно, без кого я могла? Содержательный анализ как будто отсылает к самому герою, тогда ты отождествляется с он к приходится признать, что герой / адресат стихотворения нейтрализует оппозицию 2-го и 3-го лица. "Местоименная запутанность" присутствует и в стихотворении "Все в Москве пропитано стихами...": ...Пусть безмолвие царит над нами,Здесь отсутствуют родовые показатели (кроме ситуативного я = автор, то есть женский род), нельзя однозначно определить число для вы (вы - множественное число или Вы? может быть, вы и Вы?, ср. также отклонение от согласования по числу - те, кто казался мной, я = те), и усложнена референционная связь между местоимениями (кто мы? я + вы? я + Вы, то есть речь идет о двух персонажах, герое и героине, или мы, вы - неопределенное множество? Я входит в мы вместе с вами или противопоставлено вам / Вам?). Бесперспективность формального анализа говорит не столько о его нецелесообразности, сколько о содержательной сложности стихотворения, основанной, в частности, на совершенно особом дейксисе. Та же сложность обнаруживается в "Прологе": Но прозвучит как присяга тебеОт чьего лица написано стихотворение, героя или героини? Это - третий фрагмент цикла, имеющий название "Слышно издалека" (первые два называются "Говорит она", "Говорит он"), что не дает однозначного ответа. Кто та по отношению к я-ты? Это можно решить, определив, к чему относится той, к предыдущей или к последующей фразе (знаки препинания допускают оба варианта), и каков грамматический статус той: дательный падеж - измена кому, родительный падеж - чья измена, приложение ко мне - "Мне, той, что познала?" Все это остается неразрешенным вопросом. Так небольшие грамматические сдвиги, которые нельзя отнести к нарушениям (грамматическая правильность везде соблюдена), через легкую неопределенность, недосказанность приводят к непонятности, то есть невозможности содержательного отождествления в пределах данного текста. 3
Другой, на поверхности столь же незначительный сдвиг состоит в нарушении обычных референционных отношений, обеспечивающих связность текста. Об этом уже говорилось в связи с номинацией в конце (Виноградов разбирает этот прием на примере стихотворения "Мальчик сказал мне: "Как это больно!"...": "это - первая любовь", номинация появляется в последней строке10). Усложнение состоит в том, что Ахматова слегка меняет анафорические связи соотносительной позиции личных и указательных местоимений. Нормативная грамматика предписывает для отождествления объектов порядок этот -> тот; этот, тот -> он или он, этот / тот в непосредственном следовании. Нарушение порядка означает теоретически, что речь идет о разных объектах; тем самым может нарушиться связность текста, и во всяком случае изменяется его членение. Конечно, в реальной речи это правило соблюдается нестрого: помимо других формальных показателей, верный выбор подсказывается контекстом, ситуацией и т. п., и непонимание возникает лишь в крайних случаях. Следующие далее примеры могут показаться казуистикой, однако, как и в предыдущих, едва ощутимые отклонения в конце концов приводят к невозможности однозначного решения. В стихотворении "Данте": Он и после смерти не вернулсяследовало бы: Этот... не вернулся - Он... не оглянулся, иначе он и этот могут быть восприняты как противопоставление (он не вернулся, а этот не оглянулся). Связь он и этот восстанавливается антецедентом Данте, вынесенным в заглавие и управляющим обоими местоимениями (в то время как по правилу они должны быть в последовательном, а не в параллельном подчинении): Данте -> он, Данте -> этот11. Вынесение номинации в заглавие - распространенный поэтический прием, нередко используемый Ахматовой ("Любовь", "Песня о песне", "Клеопатра", "Городу Пушкина", "Рисунок на книге стихов" и т. д.). Несколько усложнен он в стихотворении, посвященном Блоку: Он прав - опять фонарь, аптека,Следовало бы: Этот человек прав - Там он стоит, иначе можно было бы понять, что, например, некто третий напоминает автору блоковские строки. Однако здесь надо рассматривать весь цикл "Три стихотворения", где имя Блока появляется дважды: в последней строке первого ("Разбойный посвист молодого Блока") и в предпоследней строке второго ("Тебе улыбнется презрительно Блок"); эти номинации и являются антецедентом, управляющим местоимениями он и этот; поскольку Ахматова нарушает последовательное подчинение, выбор местоимения оказывается несущественным (однако, если рассматривать указание с он - этот как собственно дейксис, без анафорической связи, то такой порядок будет вполне естественным). Следующий пример показывает, как незнание денотата в сочетании с нетривиальными референционными связями делает стихотворение непонятным, а его формально-грамматический разбор - почти бессмысленным: Красотка очень молода,Начало стихотворения строится по модели загадки: "Обладает свойством объектов класса А, но не принадлежит к этому классу". Наше столетье невольно предполагает оппозицию предыдущее (а не дальнее), то есть не это, а то, и содержит тем самым хронологическую путаницу, относя Красотку к более близкому времени. Вдвоем нам не бывать, отделенное от предыдущей строки запятой, делает возможным два формальных толкования нам: мне и Красотке, мне и тебе, то есть героине и герою. В обоих случаях (включению Красотки в мы несколько мешает то, что она - не из нашего столетья) остается неопределенность для та, третья, поскольку есть формальное основание противопоставить ее Красотке (Красотка молода, а та, третья, не оставит). "Ты подвигаешь кресло ей <той? Красотке?>, / Я щедро с ней делюсь цветами" - из этого контекста делается вывод, что ты = герой, я = героиня; грамматически родовое противопоставление не выражено. До конца сохраняется возможность считать ту, третью, самостоятельным персонажем. Хотя эта возможность как бы не принимается всерьез (и даже кажется, что она вне пределов здравого смысла), тем не менее с ее помощью поддерживается "состояние загадки", введенное первыми двумя строками. Поэтому и финал: "А может, это и не мы" - воспринимается как отрицание не только содержательное, но и формальное: распределение персонажей настолько запутано, что вынуждает отклонить попытку однозначного установления (и чтó надо отгадать: кто Красотка или кто мы?). И снова, отказавшись от нормативной грамматики, вернее, сделав соответствующий пересчет, разгадку следует искать вне текста, предполагая, что денотат Красотки содержится в эпиграфе из Горация, где она также названа не прямо, а через свои атрибуты: О quae beatam, Diva, tenes Cyprum et Memphin...то есть Венера-Киприда-Любовь (возможно, Красотка соотносится с Кипром - Кипридой). Включение денотата и элементарное, как бы само собой разумеющееся грамматическое "выравнивание" стихотворения тогда дает следующее смысловое чтение: Киприда-Любовь очень (всегда) молода,(между нами всегда будет любовь, которую мы неосторожно призываем)12. Результат анализа как будто свидетельствует о том, что излишний грамматический ригоризм заводит в тупик. Однако, если даже использовать его как доказательство от противного, весьма существенно, что именно таким образом обнаруживается связь признанной сложности и непонятности этого стихотворения с его грамматической и специально местоименной структурой, а через это - с определенностью-неопределенностью. Итак, выражение определенности-неопредыенности с помощью местоименного дейксиса претерпевает в поэтическом языке Ахматовой усложняющие изменения: инверсия значений; аккумуляция противоположных значений водном показателе; нарушение правил номинации и референционных связей. Категория определенности-неопределенности предстает многослойной, причем каждый последующий слой содержит дополнительную степень неопределенности: конкретное лексическое значение оказывается недостаточным для выбора правильного решения. Эти изменения и приводят к созданию особым образом организованного мира, где время и пространство подчиняются своим законам, на первый взгляд противоречащим реальности, а в итоге обеспечивающим максимальную устойчивость семантемы память. Основания для подобного рода изменений предполагаются прежде всего в сути поэзии как особым образом организованного языка, статус которого разрешает едва ли не любые операции над обычным, непоэтическим языком; собственно говоря, эти операции и обеспечивают переход от непоэтического к поэтическому языку, предписывающему снятие целого ряда ограничений (ср. мысли И. И. Ревзина о том, что любая фраза обычного языка, в том числе грамматически неправильная, в поэтическом языке и допустима, и может быть мотивирована как грамматически правильная). Это толкование касается скорее техники преобразований в поэтическом языке и может распространяться и на иные содержательные и формальные категории. Более сильное объяснение лежит, как кажется, в сути самой категории определенности-неопределенности, содержащей принципиальную возможность и инверсии значений, и их нейтрализации или слияния. Оппозиция оказывается самоописывающей: из нее извлекается не только значение, но и ее собственная структура; определенность при этом является основой, поддерживающей динамичность изменений, порождаемых неопределенностью. В этом смысле определенность-неопределенность среди других универсальных семиотических оппозиций уникальна - и по сфере применения, и в плане формального выражения, максимально свободного. В поэтике Ахматовой в этот же контекст должна быть включена диалогическая структура, оппозиция времен по оси прошлое - настоящее - будущее и т.д., не говоря о специальных лексико-семантических показателях, определяемых контекстом, ситуацией и особенно - установкой на чужое слово. Примечания
1. "Поэзия Ахматовой - поэзия намеков, эмоционально недоговоренного, смутных указаний. <...> ...и эта неопределенность указаний не только направлена на лица и предметы, на обстановку вообще, но она же окутывает действия и эмоции..." (Виноградов В. В. О поэзии Анны Ахматовой // Виноградов В. В. Поэтика русской литературы: Избранные труды. М., 1976. С. 444, 447). вверх 2. Тексты цитируются по изд.: Ахматова А. Стихотворения и поэмы. Л., 1976. Курсив здесь и далее мой. вверх 3. В 1979 г. напечатать это стихотворение полностью было невозможно. вверх 4. Verheul К. The Theme of Time in the Poetry of Anna Axmatova. The Hague; Paris, 1971. P. 15, 50-51, 55, 86. вверх 5. См. к этому же: "Меня предавших в лоб целую, / А не предавшего - в уста" (каждого, кто не предал? не предал только один?). вверх 6. "...содержание местоименных указателей более или менее раскрывается лишь к концу речи, т. е. к тому моменту, к которому характер восприятия уже устанавливается как напряженное ожидание разгадки. И почти всегда остается весь конкретный смысл недоуясненным; впечатление недоговоренности не исчезает, а лишь смягчается частичным раскрытием фона действия. <...> Не надо думать, что на неопределенности смысла, обусловленной употреблением указательных частиц и местоимении по отношению к словесно не названным "предметам", всегда строятся загадки композиции у Ахматовой, загадки, которые в исходе стихотворения получают разрешение. Иногда загадочная неопределенность этого рода остается нераскрытой до конца, и на ней покоится острота эмоциональных впечатлений от не выраженного, но смутно угадываемого или - лучше - предчувствуемого смысла" (Виноградов В. В. О поэзии Ахматовой. С. 446-447). вверх 7. То же в стихотворении "В том доме было очень страшно жить...": "тот, кто ночью / Собакою царапался у двери"; "Под чьими тяжеленными шагами / Стонали темной лестницы ступени"; "Кого они по лестнице несут?"; "Что в этом доме жило кроме нас?" вверх 8. На этом фоне особо отмечено нагнетение родовых и личных показателей в стихотворении "Не пугайся, - я еще похожей..." (см. в четырнадцати строках: не пугайся - я - нас - могу - тень твою... берегу - был... ты моим Энеем - я отделилась - друг о друге мы... умеем - забыл ты мой... дом - ты забыл - ты не знаешь). вверх 9. Ср. подобный эксперимент в стихотворении "Вечер тот казни достоин..." (1922): "С ним я не справлюсь никак" - "Тот, что твой сон нарушает, / Тихая" - "Ты ль не корил маловерных" - "Выпил я светлые капли / С глаз ее..." - "Верно, от них и ослабли / Руки твои...": я - ты - ты - она - как они соотносятся друг с другом? вверх 10. Виноградов В. В. О поэзии Анны Ахматовой. С. 446. вверх 11. На самом деле этот противопоставляется персонажу из другого стихотворения, жене Лота, которая как раз оглянулась. См. с. 189 наст. кн. вверх 12. Возможно, это драматизированная версия кузминской шутки: Если двух влюбленных встретим, |
|
|
|
|