...Молчание Анны Ахматовой, о котором часто поминают западные исследователи, никогда не было молчанием в самом деле. Оно всегда было словом, хотя порой беззвучным, речью, хотя порою и безгласной.
Передо мною один из машинописных экземпляров "Поэмы без героя".
Минуем "Часть первую". Начинается "Часть вторая. Intermezzo. (Решка)". Звучат обозначенные римскими цифрами строфы - от первой до восьмой. Затем нумерация продолжается - девятая, десятая строфы, но звук выключен. Слова отсутствуют, одни точки, подменяющие слова. Ряды точек. Колонки пустых строк. К строфе IX сделан знак примечания - читаем авторскую ссылку: "Пропущенные строфы - подражание Пушкину. См. "Об Евгении Онегине"...
Для Ахматовой ссылка на Пушкина, который, объясняя наличие пропущенных строф в "Евгении Онегине", ссылался на Байрона - не только очередная мистификация, но и надежный заслон.
Строфа X в "Решке" - колонка точек, прерываемая, наконец, словами:
...И проходят десятилетья,
Войны, смерти, рожденья. Петь я
Сами знаете, не могу.
Не странно ли, что из-за смертей и рождений - ведь во все десятилетия одни умирают, другие рождаются! - поэт не может писать? Да и война не помешала Ахматовой писать. Ее стихи военного времени, опубликованные множество раз, известны всем.
Заключительные строки X строфы - о войне, рожденьях и смертях - это тоже времянка, заслон.
8 июня 1959 года Анна Андреевна впервые прочла мне IX строфу. 19 ноября 1960 года она продиктовала мне все подлинные, скрывающиеся под точками, строфы. А в начале 63-го в мой экземпляр "Поэмы без героя", в "Решку", вписала их поверх точек своею рукой. Вместо "Войны, смерти, рожденья" - "Пытки, ссылки и смерти". Вместо: "Сами знаете" - "В этом ужасе".
...И проходят десятилетья,
Пытки, ссылки и смерти. Петь я
В этом ужасе не могу1.
"Выпущенных строф" в "Решке" оказалось не две, а больше. Привожу фотокопию подлинника. Страницу и оборот страницы.
VIII
Карнавальной полночью римской
И не пахнет. Напев Херувимской
У закрытых церквей дрожит.
В дверь мою никто не стучится,
Только зеркало зеркалу снится,
Тишина тишину сторожит.
IX15
И со мною моя "Седьмая",
Полумертвая и немая,
Рот ее сведен и открыт,
Словно рот трагической маски,
Но он черной замазан краской
И сухою землей набит.
Х
Враг пытал: А ну, расскажи-ка,
Но ни слова, ни стона, ни крика
Не услышать ее врагу.
И проходят десятилетья
Пытки, ссылки и смерти... Петь я
В этом ужасе не могу.
Ха
Ты спроси у моих современниц:
Каторжанок, стопятниц, пленниц -
И тебе порасскажем мы,
Как в беспамятном жили страхе,
Как растили детей для плахи,
Для застенка и для тюрьмы.
Хв
Посинелые стиснув губы,
Обезумевшие Гекубы
И Кассандры из Чухломы,
Загремим мы безмолвным хором:
(Мы увенчанные позором)
"По ту сторону ада мы"... |
|
 |
Одна из приводимых тут строф, IX, уже печаталась: и за границей и у нас. Остальные, насколько мне известно, нет. И ни в одном из многочисленных списков "Поэмы" я не встречала автографа. В IX поминается
..."Седьмая",
Полумертвая и немая...
"Седьмая" - это седьмая элегия, заключающая собою цикл "Северных элегий"
2. 28 мая 1965 года Анна Андреевна прочла мне "Седьмую", предупредив: "Черновик". Сохранились у меня в памяти только две первые строчки этого черновика:
А я молчу. Я тридцать лет молчу.
Молчание арктическими льдами... -
и сразу припомнились мне строчки, оканчивающие стихотворение 1940 года - "Ива":
И я молчу... Как будто умер брат.
Прочитав мне "Седьмую", Ахматова объяснила, что озаглавлена эта элегия о молчании будет так: "Последняя речь подсудимой".
В 1940 году "И я молчу..." сказано было Ахматовой после могучего взлета ее поэзии, после "речей", произнесенных в тридцатые годы. После создания таких шедевров, как "Борис Пастернак", "Не прислал ли лебедя за мною", "Если плещется лунная жуть", "Творчество", которые печатались. После "Урока географии", "С Новым Годом! С Новым горем!", "Черепков", после поэмы "Реквием", которые не печатались и не напечатаны на родине до сих пор. Молчание Ахматовой всегда было духовно-деятельным, за ним скрывался ее воистину "непокоренный стих". Еще одно тому доказательство - пропущенные строфы в "Поэме без героя". "Загремим мы безмолвным хором"... Молчащие строки, подмененные до времени точками, перекликаются с молчанием "Последней речи подсудимой". Одолевая немоту, "безмолвный хор" звучит, даже гремит из-под точек.
7 декабря 1975 г.
Москва
