Впервые Анна Андреевна прочитала мне кусок поэмы в Ленинграде в 1940 году.     Я была в такой степени ошеломлена новизной, что спросила у автора:     - Это чье?     В следующую секунду я поняла все неприличие своего вопроса. Конечно, это - Ахматова, но какая-то новая, другая Ахматова.     В чем же новизна - не темы, не содержания - а самого стиха?     Не только в мощном, открытом напоре ритмической волны, сменившем дробность и сдержанность ритма. Но и в сочетании необыкновенной конкретности приемов изображения - с отвлеченностью изображаемого. Желтой люстры безжизненный зной, перо, задевшее о верх экипажа, муравьиное шоссе - все эти, по определению Пастернака, "прозы пристальной крупицы", которые в стихотворениях Ахматовой служили созданию реальности, - в "Поэме", оставшись столь же конкретными, одевают плотью, овеществляют невещественное, отвлеченное. Материализован не только хоровод призраков; на наших глазах материализуются и понятия: И была для меня та тема, Как раздавленная хризантема На полу, когда гроб несут...     Ахматова сама, как и ее героиня, смотрит "смутно и зорко"; это тот же пристальный взгляд, какой был у нее прежде, но устремлен он на нечто "смутное", зоркостью своей он фиксирует не черты природы и человека, не облака, вылепленные грубо, не айсберги мороза, не голос или глаза; нет, он овеществляет отвлеченности: век, время, романтизм, процесс памяти. Ахматова как бы трогает рукой звук, цвет, мысль, чувство, самую память. От этого резкого столкновения конкретного с отвлеченным, понятия с раздавленным цветком - и рождается то зеленое бесовское пламя, которое там и здесь вспыхивает в поэме; та новая гармония, которая ранит и пленяет слух. Л. Ч. апрелъ, 60 г.